Владимир Рыбин – Иду на перехват (страница 37)

Гошка влетел в ресторан, как к себе домой, подмигнул официантке.

– Машутик, сообрази. Как чего? Водочки. И еще кисленького.

Официантка не спешила. Они перекинулись еще несколькими фразами и умолкли, нетерпеливо поглядывая на дверь за буфетной стойкой.

– Когда снова поплывем?

Он ждал этого вопроса и боялся его.

– Поплывешь с ними! Я говорю – не буду больше, а они не верят.

– А где ты теперь?

– У Ваньки Ветрова дым пакую.

– Нигде? Так правильно не верят, если нигде.

– И ты тоже. Человеку верить надо, понял?

– А что ты сделал для этого?

– Что я могу сделать?

– Работать, чтобы дым из ушей. Взять общественное поручение – дружинники есть всякие или еще кто. Плавать на любой барже, куда пошлют…

– Ага, и стихи писать.

– И стихи писать, если надо, – рассердился Вовка. – Ты ведь сдохнешь без моря, я-то знаю.

– Ну и сдохну!

Гошка тоже разозлился. Не то на Вовку, не то на самого себя или, может, на весь белый свет. Когда официантка принесла водку, он хватил сразу фужер и даже не стал настаивать, чтобы Вовка тоже пригубил «божьей слезы».

– Ты все еще ждешь, чтоб другие за тебя боролись?

– Мне с малых лет твердили, что у нас человеку не дадут упасть. Значит, врали?

– Я тебе говорил: с такой пробоиной ты когда-нибудь пойдешь ко дну. Будь хоть трижды коммунизм, все равно свои дыры придется латать самому.

– Вот-вот, тем я и занимаюсь – сам о себе забочусь. У меня будет коммунизм раньше, чем тебе его преподнесут. Понятно?

Он быстро пьянел, курил папиросу за папиросой и тыкал окурки в недоеденный салат.

– Ты морскую заповедь не забыл? Все за одного, один за всех! В жизни, как в море, в одиночку и утонуть недолго.

– Друзей у меня – навалом.

– Навалом – это не друзья. Настоящие бывают у того, кто сам может быть другом.

– Я не могу?!

Вовка грустно поглядел на него.

– Правильно Вера тебя называет: ты еще братик.

– Ну и катись к ней!

– Я не бросаю друзей, когда им плохо.

– Тогда пей со мной.

– Это и значило бы бросить.

Попререкавшись, они умолкли надолго и сидели, не поднимая глаз, брезгливо ковыряясь вилками каждый в своей тарелке. Обоим было тоскливо оттого, что только и осталось им – вот так впустую пофутболиться словами. А чтобы встать, да идти вместе, да не расставаться ни днем ни ночью, как когда-то, – этого уже не будет. Жизненные дороги, как рельсы, вроде бы и соприкасаются на стрелках, а разводят. И не перепрыгнешь на бегу с одного пути на другой. Для этого нужно сначала остановиться, потом вернуться да еще поискать ту стрелку, которая переведет тебя на иной курс. Долго это и нудно, и Братик понимал – не хватит у него терпения на такие «маневры».

Глава IV

– Давайте проводить совещание, – сказал подполковник Сорокин. Задумчиво постучал карандашом по столу и вдруг повернулся к лейтенанту Сидоркину: – На экскурсии давно не были? Можете проветриться?

– Что вы, товарищ подполковник! – изумился Сидоркин. – Какие экскурсии? Дел по горло.

– Вот и отвлекитесь. – И повернулся к Коновалову: – Что за сотрудники у тебя? Начальство предлагает – отказываются.

И в который уже раз осознал Сидоркин древнюю, как мир, истину, что «просьба начальника – приказ для подчиненного». И через пять минут слушал инструктаж, от которого захватывало дух. Это было не выслеживание каких-то шаромыг с толкучки, ему предстояло настоящее деле с переодеванием, почти актерской игрой, полной самостоятельностью в решениях. Правда, без риска. Но какое дело бывает на все сто хорошим?

– Второй день в лесном порту стоит греческий лесовоз «Тритон», – сказал Сорокин. – На этом судне есть матрос по имени Кастикос. Только, по сведениям, это никакой не матрос. Раньше он часто бывал здесь, занимался спекуляцией, заводил всякие знакомства, пытался соблазнить заморским раем местных красоток. В общем, вел себя хуже некуда. Когда мы узнали, что он связан с «Асфалией» – разведкой греческих полковников, хотели дать ему от ворот поворот и вообще закрыть для него советские порты. А он исчез. И вот появился вновь. Что ему теперь надо? Вот это предстоит выяснить в первую очередь. Вы спросите: каким образом? Отвечу: надо познакомиться с ним. Вчера матросы с «Тритона» попросили Интерклуб организовать для них экскурсию в горы. – При этих словах Сорокин посмотрел на лейтенанта Сидоркина, и тот закивал торопливо, опасаясь, чтобы подполковник снова не засомневался в его способностях понимать с полуслова. – Экскурсией будет руководить сама директриса Евгения Трофимовна. Знаете ее?

– Встречались раз, – сказал Сидоркин.

– Дама она артистичная, так что ничему не удивляйтесь…

Сидоркин и сам был из таких, которых начальник горотдела милиции определял двусмысленным выражением: «Человек – не соскучишься». Он служил в этом городе в армии, да так и остался, работал шофером, занимался на заочном юридическом. Когда вызвали в райком и предложили работу в милиции, сразу же согласился. Но, как признавался своим приятелям, только потому, что накануне смотрел по телевизору кино про милицию. Думал – сразу в дело. А его посадили на машину. Поездил полгода, пошел к начальнику. Подумалось, что, если еще пьяных повозит, сам запьет. Долго смотреть на такое – можно все человечество возненавидеть. И себя заодно. Начальник, понятно, воспитывать начал: «Кто-то должен возить нечистоты!» А Сидоркин свое: «Кто должен, тот пусть и возит». Удивительно, как его не выставили тогда из милиции. Но начальник только улыбнулся грустно: «Книжек начитался? Приключений ищешь? Будут тебе приключения – не возрадуешься». И перевел к Коновалову.

И Сидоркин действительно вначале не возрадовался. То на машине, а то все пешком. Да крадучись. Угрозыск, как известно, со знаменами не ходит. А «нечистот», о которых говорил начальник, на новом месте Сидоркину сразу же пришлось повидать столько, что его бывшие подопечные, которых он возил в вытрезвитель, показались тихими и совсем безобидными овечками.

Ему повезло. Вскоре, как пришел, начались поиски одного валютчика. Что о нем было известно? Да ничего, кроме словесного портрета: бровишки белесые наискосок, подбородочек острый, как у мыши, кепка грузинская – блином. Да еще кличка – Живоглот. Кличка – уже кое-что, но ведь это не фамилия в паспорте, поди-ка узнай о ней.

Ходили они по улицам всем угрозыском, в лица заглядывали. Кепок было много, удивленных физиономий – еще больше. Тогда Сидоркину пришла в голову «гениальная» мысль: чего ходить, когда можно стоять, а еще лучше – сидеть? Где-нибудь у окошка. Люди мимо идут, как на смотринах. И зашел в кафе, и встретил приятеля по автобазе – шофера Пашку Чумакова. Посидели у окошка, он и говорит: «Чего ты их на проспекте-то высматриваешь?» – «Кого?» – «Да тех самых. Разве я слепой? Ты в бильярдную шагай, что в парке, там теперь вся шваль собирается, там у них вроде штаб-квартиры». – «Ты откуда знаешь?» – «Слыхал. Это при тебе, раз ты в угрозыске, никто не скажет. А шофер для всех свой…»

В общем, надоумил. Пошел Сидоркин в бильярдную, заплатил сразу за два часа, стал играть. А какая там игра, когда кий в руки взял второй раз в жизни. Маркёра учить не надо – всех насквозь видит. Подослал к Сидоркину двоих – на деньги…

Просадил он тогда, может, половину своей зарплаты, а сам все по сторонам поглядывал да слушал. И поймал в общей шумихе: «Бей его, Живоглот, кием по макушке!»

Через неделю майор Коновалов поздравил Сидоркина с премией. И поглядел на него с любопытством: «Есть в тебе что-то, Сидоркин, определенно есть…»

Но то дело казалось забавой по сравнению с предстоящим.

Целый день он работал над своим внешним видом. Пиджачишко – замусоленный и пропыленный – раздобыл у соседа, рабочего с железнодорожной станции, руки натер графитом от разломанного карандаша, чтобы выглядели неотмываемыми. И, видно, не перестарался. Подполковник Сорокин хоть и усмехнулся, но одобрил, сказал: «Немного театрально, однако убедительно».

В таком вот виде Сидоркин и отправился в порт на маленьком рейсовом катере. Ушел в салон, сел в первый ряд и стал разглядывать суда, стоявшие у причалов. Тут были и порожние танкеры, присевшие на корму, словно перед прыжком, и сухогрузы с высокими обшарпанными бортами, и рыболовные траулеры с косыми срезами слипов, деливших корму на две части. Катер уважительно обходил суда, кидал на высокие борта игривую волну, испуганно вскрикивал сиреной.

Позади Сидоркина сели прапорщик-пограничник и парень в фуражке таможенника, заговорили о чем-то заумном:

– Никто, как дети, не верит в будущее. Ребенок убежден, что он – центр мироздания и что ему уготовано бессмертие. Но человек растет, растут его знания и мало-помалу убавляют самоуверенность. Приходит время, и он машет рукой: «От меня ничего не зависит». А старость просто созерцательна, старики не только не стремятся, но часто и не считают возможным переделывать мир. Это истина, с которой нелепо спорить.

«Я по этой теории – далеко не ребенок, но, ясно, и не старик, – подумал Сидоркин. – Я еще верю, что со всей земной швалью можно покончить раз и навсегда. Если не церемониться…»

– …Взлет человека где-то посередине жизни, когда опыт и знания уже достаточно высоки, а самоуверенность, заставляющая верить в непреложность истин, еще мала.

С трудом переварив эту фразу, Сидоркин пожал плечами и снова оглянулся. Пограничник смотрел на него с настороженным любопытством.