Владимир Румянцев – Рассказы 21. Иная свобода (страница 19)

Я кашляла, а вредный старикан ржал. А чего бы и не поржать, если и правда смешно? Откашлялась и присоединилась к нему. Он квохтал, я подхрюкивала. После села на бордюрные камни, поставила рядом чемодан на колесиках. Протянула стакан – давай, наполняй, старый. Время быть трезвой, и время пить. Мы скатились на самое дно, здесь чисто и светло, но от этого дно не перестает быть дном.

После второго стакана голова опустела, и это ощущение мне понравилось. Я бы хотела длить и длить его, как человек в зубном кресле молит анестезию – не проходи, не проходи. Так что, пожалуйста, не надо разговоров о том, кого за что, да как получилось, что такая «барышня» утратила «актуальность», безнадежно устарела до такой степени, что ждет теперь поезд в резервацию для тех, кто «вне времени». Пожалуйста, дед, не начинай, не расспрашивай. И сам тоже лучше не говори. Но ты ведь все равно будешь, да?

И он, конечно, начал, кто бы сомневался.

– Девятьсот восемьдесят четыре балла за раз! Не дали мне уйти красиво, сволочи! Если б успел сюрприз им подготовить, долго бы помнили, шейки в плечики втягивали! Система эта их…

Кипятись, хорохорься, старый! Что ты можешь против системы? Однако у этого деда в запасе была почти тысяча баллов! Красавец какой! Обычно к пятидесяти годам все балансируют на грани. Как ни старайся, как ни стремись остаться современным, как ни отслеживай тенденции, ты уже не успеваешь, не понимаешь и, по большому счету, начинаешь выпадать из времени. Рейтинг, конечно, проседает – здесь сняли, там подрезали, вот и скатываешься до нуля, до Вокзала… Мама, правда, до последнего крутилась, держалась. Дождалась, пока я окончу университет, и расслабилась. Обнулилась за полгода и ушла на Вокзал даже с облегчением. Ты, мама, молодец! А дочь у тебя бестолковая. Еле до двадцати шести дотянула. Теперь в «Лучшее будущее для всех» – без меня.

Дед разглагольствовал про какой-то бульдозер в гараже, про то, как он всем показал бы, а я кивала и думала о своем. Скоро прибудет наш медленный голубой поезд, мы разойдемся по разным вагонам и больше не встретимся – в Резервациях живут поодиночке.

– Ну а вас, барышня, как угораздило? Ладно я, старый козел, но вы-то как обнулились? Вам и делать-то ничего не надо – танцы-тралялянцы, модные одёжки. Время-то ваше!

Я молча протянула ему стакан. Сначала барышню напои, а после вопросы спрашивай.

– Все из-за почтовых марок, – проговорила я, в очередной раз откашлявшись, – меня сгубила филателия. Сначала я…

Но что было сначала, дед так и не узнал, потому что в этом момент я заваливалась набок. Упасть не упала – дед мне попался шустрый, успел подхватить…

Я лежала на лавке, лицом в небо, и мир кружился дикой каруселью. Я прикрыла глаза…

И ведь была нормальная, вела канал о танцмузыке! Вся комната в плакатах – «ТБС», «Восемнадцать», «Монстрики». Группы популярные, мальчики красивые. Меня еще все спрашивали: «Как ты можешь любить и ТБС, и Монстриков одновременно?!». А я в ответ: «Сердце у меня большое! Они в него помещаются».

Все всегда знали, что мне подарить – плакат, открытку, футболку с их фото. А однажды дядька – целую серию марок с моими любимыми мальчиками, там и Тако, и Первый Ганс… Я прыгала и кричала. Вот только серия оказалась не полной – не хватало одной марки – самой лучшей, с Виком из «ТБС». Вроде ерунда, подумаешь, вот только мне тогда показалось, что совсем не ерунда. Я стала искать и через неделю обнаружила ее в маленькой лавочке в Юго-Западном секторе. Там и продавец седой, с усиками такими, и покупатели – все старички. Как еще не обнулились? С меня за одно посещение сто пятьдесят баллов сняли.

Продавец, увидев, расцвел – не слишком часто молодые девушки интересуются марками. Долго показывал, что у него еще есть, сделал мне скидку, а на прощанье подарил мне целый пакет марок – из разных серий, с портретами исторических личностей. Я поблагодарила, а про себя решила – выброшу в урну по дороге.

Ничего я, конечно, тогда не выкинула. Пришла, разложила на одеяле три десятка разноцветных прямоугольничков. И вдруг оказалось, что мой Вик не самый красивый. Он милый, он ужасно, невыносимо милый с этими его ямочками, но вот рядом на соседней марке – бородатый архитектор какого-то лохматого века… тогда и фотографии-то нормальной не было, лицо какое-то черно-серое. Зато он выглядит так… значительно. Как будто вокруг него сверкающий, звенящий, пылающий мир остановился, наступила тишина. И в этой тишине я смотрела, смотрела на его странное серое лицо и не могла перестать.

Поиски информации в сети стоили еще трехсот баллов. Интерес к древнему архитектору основательно убавил мне актуальности. Но тогда меня это не насторожило. Совсем.

В любом случае информации оказалось бессовестно мало. Почти никакой. И я впервые записалась в библиотеку. Потеря тысячи баллов меня встревожила, но не остановила. Я не сомневалась, что с легкостью восстановлю их. В конце концов, мне только исполнилось двадцать – вокруг было мое время.

В библиотеке я нашла пару книг по моей теме, а также иллюстрированный альбом со зданиями, которые мой архитектор успел придумать. Такие же странные серые нечеткие фотографии. И это было хорошо. Очень. Так я влюбилась. Да, в древнего бородатого архитектора и в его древнюю, странную жизнь. Распечатала и повесила на стену несколько фотографий придуманных им зданий. Пришлось даже снять пару плакатов «Монстриков» – сердце у меня большое, а стена маленькая.

Если бы я на этом остановилась, жизнь моя не покатилась бы мячиком с горы. Баллы я вернула бы без труда. Но я не смогла. Мое внимание привлекла яркая, необычная марка – на кирпично-оранжевом фоне. Странный человек в шапке, с трубкой и перевязанным ухом. Мне просто стало интересно: что плохого, если я узнаю о нем немного больше? Но жизнь этого странного, больного и гениального художника – да, художника, – поразила меня в самое сердце. Там я его и поселила. Мне даже не пришлось двигать архитектора, сердце у меня большое.

И понеслось. Поэты, писатели, ученые, дипломаты и даже цари – все они стали моими мальчиками, для всех нашлось место.

Вот только они меня изменили: мне стало неинтересно общаться с подругами, ходить на модные мероприятия; я бы и канал забросила, если бы он не позволял мне поддерживать уровень очков. Потому что за каждый визит в библиотеку, в магазин марок, посиделки с архивистами и филателистами у меня отнимали от сотни до трехсот баллов. Если честно, я вообще не понимаю, что эти люди делают, чтобы не обнулиться?

Вот только, когда ты что-то делаешь без души и без интереса, результаты постепенно начинают удручать. Мой канал терял популярность, а мне и невдомек. Я просто не проверяла статистику. Думала, за него мне по-прежнему накидывают тысячу-полторы баллов в неделю, и пропустила момент, когда он сначала перестал их давать вообще, а потом потянул меня в минус. Очухалась я, только обнаружив, что от обнуления меня отделяют лишь триста очков.

Охнула и бросилась покупать билет на самую модную в этом месяце группу. Тысячу бы сразу заработала, вот только неожиданно не прошла лицевой контроль – не оделась как надо, не накрасилась, да и вообще запустила свою внешность за эти четыре года с моими нарисованными мальчиками.

С меня сразу сняли двести пятьдесят очков, а пока я в панике бегала по улицам, несколько прохожих поставили минусы моей внешности. Так я ушла в ноль…

Похоже, я отключилась. Надолго. Потому что, когда я открыла глаза, солнце куда-то делось. Сгустился неприятный и неуютный сумрак. Заливая все холодным, колючим светом, горел фонарь. Я зажмурилась, прикрыла глаза рукой, скривила лицо. Меня мутило. Изнутри я вся пропахла стариковым пойлом. Зато я не чувствовала ни горя, ни обиды, ни страха – такая вот анестезия.

С усилием приподняла голову, сощурилась, привыкая к свету. Около моих ног на краешке скамейки, обхватив себя руками, сидел рыжий мальчик в клетчатой рубашке. На вид лет десять-одиннадцать, смешные оттопыренные уши. Был бы красивый даже, если бы не приплюснутый нос – словно на него надавили пальцем, а он так и остался. Я бы такого носа дико стеснялась… раньше. Теперь я слишком стара для подобной ерунды, мне двадцать четыре. Да и перед кем мне стыдиться? Моим мальчикам все равно, как я выгляжу.

– Гекатик, поздоровайся с тетей! – раздался откуда-то сзади ехидный, чуть визгливый голос старика.

Эти уменьшительно-ласкательные… Если бы я была парнем десяти-одиннадцати лет, я бы посчитала это оскорблением. Гекатик вспыхнул:

– Я не Гекатик, я Гекатей!

Затылком почувствовала, как доволен старикан. Он появилсяся в круге света, подошел к несчастному парню, сунул ему стакан.

– Чего тушуешься, ты же пацан! Смотри, какая барышня! Вот, опрокинь для куражу.

Надо же, Гекатей. Смешно. Лет десять назад действительно в моду вошли греческие имена, что бы это ни значило. Как вошли, так и вышли. Но парню прилететь успело. Бедолага. Вот даже злыдень-дед оттаптывается.

Между тем Гекатик, красный, как батон клубничного хлеба, мялся, не зная, что делать со стаканом: нюхал вонючее пойло и морщился, отодвигал; потом, решившись, поднес ко рту. Но тут я приподнялась, протянула руку, отобрала у него стакан и решительно выплеснула содержимое на землю.