Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 29)

Именно там, растянувшись на кровати, – рассеянно перелистывая случайно попавшийся под руку старый номер журнала – помнится какого-то казачьего журнала, издававшегося, как будто в Праге, – я напал вдруг среди посредственных стихов разных авторов на строки, заставившие меня насторожиться, ощутив в них настоящую поэзию. Я, кажется, и посейчас помню одну строфу:

Moя рука в ладони загорелой; Глаза отца струят лучистый свет. – «Смотри, смотри, как степь порозовела! Ведь ничего прекрасней в мире нет…»

Внизу стояла подпись: «Мария Волкова[181]».

Только десяток лет спустя, мне попался в руки сборник, отмеченный тем же именем; а издан он был незадолго перед тем временем, когда я читал это первое стихотворение – в 1944 году. Правда, не раз за эти годы я видел стихотворения Волковой в печати, в газетах и журналах, и достаточно представлял себе характер ее творчества. Но все же любопытно прочитать сразу несколько десятков стихов, сравнить их между собою.

То, первое, было светлое воспоминание о детстве, веселое, хотя и подернутое туманом тоски по родине. Другие, встреченные мной в прессе, бывали в большинстве трагичны, доходя иногда до раздирающего отчаяния:

И когда уже изменит все За последней жизненной ступенью — Мудрость будет славить бытие И покорно ждать уничтоженья.

Или, скатываясь в меланхоличную и мечтательную покорность судьбе:

Не будет печалей и незаживающих ран, Не будет упреков и робких молений о чуде. И дни, и века изольются в один океан, И времени больше не будет.

Меня не удивляет найти отголоски этих философских стихотворений, написанных словно бы вне какой-либо среды и нации, общечеловеческом языке, в других, выдержанных в народных, полуфольклорных тонах. Тот же стиль стоического героизма, твердости перед лицом любого удара рока находишь в диалоге между молодым казаком и колдуньей в «Ворожбе».

С лютым недругом расправится рука, Но еще лютей – сердечная тоска! – Как не видеть – вижу, милый, по лицу, Что постыло жить на свете молодцу. Знаю: по милу родная хороша Без нее не успокоится душа! Спал ты с тела, заскучал и сбился с ног. На, возьми-ка приворотный корешок! – Нет, спасибо! не хочу я колдовать! С темной силою, мне знаться не под стать, Коль не любит – не поможет приворот, Вольной волей пусть мне сердце отдает. А полюбит – не разлюбит и без чар: Наше счастье, как и горе, – Божий дар!

Таковы у Марии Волковой и мужчины и женщины. Гордые, неумолимые до беспощадности к самим себе, скрывающие острую чувствительность и трудно измеримую глубину страстей под внешней суровой и спокойной маской: казаки и казачки ничем не уступающие английским джентльменам Киплинга, способным со смертью в душе, обмениваться последними светскими новостями. Да, они умеют владеть собою:

Спрячу глубже и боль и волненье: Над собою крепка моя власть. Боже, Боже, хотя б на мгновенье Мне к груди его, плача, припасть!

Но она себе ничем не изменит, ничем не выдаст кипящую в сердце бурю:

Мою руку пожмет он сердечно, Поцелует отца, уходя, И совсем не заметит, конечно. На щеках моих капель дождя…

В чем смысл этого молчаливого страданья, которое остается неизвестным даже самым близким людям? Для чего требовать так много от своих сил?

И о том, как сейчас тяжело мне, Ничего не узнают они.

Но есть связь между этой стойкостью и вековой традицией тех неколебимых бойцов, которых Волкова по праву называет «мои неутомимые деды», которых она так ясно видит перед собой:

Закрыв глаза я вижу их В угрюмых шлемах боевых, — Таких могучих и суровых…

Да, та же самая душа жила без сомнения под панцирями этих бесстрашных землепроходцев, завоевателей Сибири, разрушителей царств и покорителей бескрайних просторов.

Они стреляли, хмуря бровь, В несчетных стычках лили кровь, Они рождались, чтоб бороться. И в строгой ревности своей Обогатили трон царей Безвестные землепроходцы!

Вряд ли случайно судьба завела Волкову, как она пишет в своей поэтической автобиографии, «в стан защитников чести и долга». Потому что, разве не пронизаны насквозь чувством долга почти все ее стихотворения, почти все ее творчество?

В остальном, она достаточно хорошо выражает свое мировоззрение в таких строках:

Наше счастье пронизано болью. Страхом осени дышит весна. Но люблю этот мир, поневоле: Не из персти ль и я создана?

И, конечно, если бы она его не любила, не смогла бы так дивно передавать его красоту в разных аспектах. Так, как в «Воспоминании»:

С этой солнцем обрызганой сопки Изумрудною кажется гладь.