Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 163)
Носик дает, в целом, честный очерк происходившего в суде, – куда никто из нас не располагал возможностью проникнуть, и где русскую эмиграцию представляла только Н. Берберова от «Русской Мысли»; дает, естественно, на основе печати и документов. К сожалению, акценты у него порою смещены или приглушены.
Например, он скорее отрицательно воспринял выступление старушки-учительницы Бланш Лалоз, проведшей большую часть жизни в России. А мы, тогдашние новые эмигранты, от нее были в восторге. Давая показания о происходившем в СССР в 20-30-е годы, она сказала: «Шло раскулачивание… Но вы, господа, наверное, ведь не знаете, что такое раскулачивание? Давайте, тогда я вам объясню». На что судья Дюркгейм ей ответил: «Мы начинаем понимать, мадам, что это такое было». Приятно было такое слышать! Мы, группа новых эмигрантов, хотели ее поблагодарить и поднесли ей цветы, но оказалось, что она живет не в Париже, а где-то в Бретани, откуда она родом.
Смазан несколько и эпизод с инженером Ж. Котом, тоже побывавшим в стране победившего социализма. Он описывал партийную чистку, на коей присутствовал, подчеркивая, что, мол, атмосфера царила непринужденная, даже веселая. Однако, когда адвокат Кравченко поинтересовался, чем она кончилась для обсуждаемого, Кот мимоходом ответил: «Его расстреляли». Леденящий эффект в зале суда был столь велик, что одна из стоявших на стороне Кравченко газет, охарактеризовала этого Кота словами: «Симпатичный свидетель защиты».
Неверный угол зрения автора разбираемой книжки состоит в том, что он приписывает странное (ну еще бы не странное!) ослепление французской (и шире западной) интеллигенции – наивности. Наивность тут играла второстепенную роль. В те годы представлялось выгодным быть левым, и лучше всего – коммунистом. Это обеспечивало престижные посты, славу, большие деньги… Кому же была охота менять позиции, отклоняться хотя бы отчасти от диктуемых из Москвы указаний? Своим чередом книг, фактов, рассказов очевидцев имелось больше чем достаточно для тех, кто хотел знать правду. Не тех, кто от нее сознательно отворачивался, – их бы и чудо не переубедило!
Подсоветский писатель сумел встретиться, уже теперь, со многими из участников процесса, – свидетелей в пользу «Летр Франсез», самих обвиняемых, из адвокатов. Они, в большинстве, сейчас-то переменили точку зрения, но ссылаются на настроения той эпохи, на общественное мнение… они, мол, тогда не могли мыслить иначе.
Конечно, эти уверения – насквозь лживые. И во время процесса симпатии и массы простых людей, и даже значительного числа интеллигентов склонялись в пользу Кравченко, который, притом и выиграл ведь дело в суде.
В конце своего сочинения, Носик рассказывает о дальнейшей судьбе Кравченко, – но увы, кратко и невнятно. Он опирается на прежде опубликованный рассказ Гуля, где тоже много белых пятен. В нескольких словах повествуется о второй, малоизвестной книге, изданной Кравченко, об его попытке эксплуатировать месторождения серебра в Перу, о его разорении и затем самоубийстве. Остается не совсем понятно, был ли он в законном браке или в нелегальном сожительстве с американкой Синтией, от которой имел двух сыновей, – один из них тоже покончил позже с собой, а другой, художник Андрей Кравченко, здравствует и поныне. Не лишен интереса воспроизведенный в книге разговор автора с перебежчиком из эмиграции Кривошеиным, одним из лидеров гнусного Союза Советских Патриотов во Франции, высланным французским правительством в СССР, но сумевшим оттуда вернуться в Париж, благодаря масонским связям:
«В ноябре 1947 года министерство Жюля Мока арестовало и послало в Советский Союз 24 семьи новых советских граждан… А мы уже, пожалуй, и не очень-то собирались в ту пору. Дошли слухи про Ахматову и Зощенко. И вообще…» Да уж, что поделаешь: назвался груздем, – полезай в кузов!
Совсем уж напрасно введены в книгу – ни к селу, ни к городу, – почтительно цитируемые омерзительные фразы Г. Померанца о Гришке Распутине, о безволии и бездарности якобы царя Николая II. Впрочем, они дополняют для нас портрет этого несчастного заблудшего человека, служащего не делу правды, а темным страстям.
Немало портят разбираемую выше работу сверхмодерная, нешибко грамотная, а иногда и вовсе неудачная транскрипция французских имен и названий. Например, мы тут видим везде написания Сан-Рош (вместо Сен-Рок), Сан-Луи (вместо Сен-Луи).
Точно бы у сочинителя был акцент, не русский, а то ли испанский, то ли – итальянский!
Б. Носик, «Привет эмигранта, свободный Париж!» (Москва, 1992)
Магомету приписывают изречение: «Избави меня, Боже, от друзей, а от врагов я и сам избавлюсь!». Все чаще вспоминаешь эту фразу теперь, когда в СССР стали появляться статьи и книги, посвященные русскому Зарубежью…
Опус Носика трактует о старой, о первой эмиграции, не затрагивая нашу вторую. И то – слава Тебе, Господи! А то уж, верно, каких бы он еще глупостей не нагородил! В этой книжке коробит не только и не столько от фактических ошибок (их уйма!), сколько от полного непонимания сочинителем чувств и настроений среды, о коей он берется судить. Нам-то она тоже была сперва чужой, но мы быстро в ней разобрались. А тут…
Во вступлении автор нам сообщает, что за границей не интересуются «нерусскими проблемами», а только тем, что связано с Россией. Не удивительно: памятники старины, которыми так богат Париж (и французская провинция тоже), заманчивы тем, кто знаком с культурой и прошлым Запада. Как, например, были они для М. Алданова, о ком здесь упоминается. Г-н же Носик… Он всерьез говорит о персонаже Дюма, принимая его, очевидно, за историческую личность; хотя и его имя не умеет правильно написать; граф де Монте Кристо превращается в Монтекристо (а это по-русски – название духового ружья).
Внимание же его к русской эмиграции не лишено своеобразия. Первая, отдельная глава отведена М. Осоргину. Писателю отнюдь не из крупных, с весьма скромными способностями и известностью. Почему бы?.. Но да: если Осоргин был не ахти каким литератором, то бесспорно был он крупным заслуженным масоном. Трудно не подумать, что это сыграло при выборе роль.
Пытается далее исследователь толковать о Б. Поплавском. Но – некоторый конфуз! – цитирует его стихи неверно:
Не имеем под рукой Поплавского, но помним его строки наизусть:
В данном случае налицо искажение и смысла (ко сну совсем не то же самое, что во сны!), но и формы: к одиноким не рифмуется с ко сну. О самом же Поплавском мы ничего нового не узнаем (по его смерти, остающейся загадочной, автор скользит мимоходом).
Зато о Цветаевой он нас ошеломляет уверенным сообщением, – расходящимся со мнениями всех специалистов! – будто она находилась в курсе всех преступлений мужа, и чуть ли в них активно не соучаствовала. Сделанным на основе слов Д. Сеземана[715], который, когда общался с Цветаевой, был мальчишкой (приятелем ее сына) и которому вряд ли бы злосчастная поэтесса стала раскрывать свою душу. Вот что ее дочь Аля по уши увязла в чекистской работе, это – документально доказанный ныне факт; да ведь это – совсем другое дело.
Зачем надо идиотизировать Марину Ивановну? Откуда еще взята нелепая выдумка, что якобы она, вызванная в префектуру после побега Эфрона, «всю ночь читала Пушкина ошалевшему французскому комиссару»?! Очевидно, сей вздор порожден упоминаниями, что она при допросе процитировала строку из Расина[716]; в чем, полагаем ничего ни глупого, ни смешного не заключалось (французские полицейские чиновники высокого уровня суть люди культурные, свою литературу знающие).
Об Эфроне мы тоже слышим нечто странное: будто в его родной семье дети, играя, повесили насмерть брата. Свежо предание, а верится с трудом… Перепутана хронология (да что уж про это говорить): он был арестован вовсе не сразу по приезде жены в Россию; сперва арестовали дочь и добились от нее «признаний».
Если общий стиль повествования – сугубо легкомысленный и поверхностный, по принципу «галопом по Европам», он меняется, обращаясь в серную кислоту, когда приходится упоминать о монархистах (а как о них умолчать? они составляли большинство эмиграции…) Тогда уж – все средства оплевывания и дискредитации хороши и идут в ход! Заодно достается и последней нашей царице. Издевательски указывается, что она мужу писала по-аглицки. В чем же, однако, грех, если она в личных письмах близкому человеку пользовалась привычным языком своего детства? И очень ли уместно глумиться над женщиной, погибшей такой страшной смертью?
Жупел для Носика – Заграничный Синод, или, по его гнусной терминологии, Карловацкая Церковь. Но ведь это, между прочим, была именно та Церковь, та юрисдикция, которая всегда мужественно стояла, и посейчас стоит на антикоммунистических позициях.
Тогда как что же делал после войны митрополит Евлогий, предмет безудержных до истерии восхвалений Носика? Ходил в советское посольство, целиком подчиняя эмигрантскую Церковь большевикам (а Церковь – важнейший фактор зарубежного быта). В результате его паства, духовенство и миряне роптали; и вышел бы бунт, не умри он вовремя. Преемник же его, митрополит Владимир, круто повернул на иной путь.