Владимир Рудинский – Мифы о русской эмиграции. Литература русского зарубежья (страница 109)
Апология предателя
Ко стыду эмиграции, у нас нет книг, которые были бы целиком посвящены отдельным героям и мученикам, подлинным рыцарям Белого движения, как Кутепов, Врангель или Краснов.
Зато вот теперь перед нами монументальный труд, – 759 страниц (!) со множеством фотографий, примечаний, библиографией, etc, посвященный памяти одного из самых знаменитых изменников, начавшего карьеру в роли политического вождя антибольшевицкой партии, а закончившего на службе советскому режиму. Вот пред нами огромная по размерам книга: Mireille Massip, «La vérité est fille du temps» (Geneve, 1999), с подзаголовком «Alexandre Kazem-Beg et l’émigration russe en Occident»[517]. Не будем осуждать автора: хоть она и говорит о своем персонаже с явным сочувствием, она остается достаточно объективной, а факты приводит в изобилии ценнейшие.
В предисловии она высказывается против тех, для кого в мире существует только черное или белое. Но предательство у всех народов всех времен, во всех религиях мира считалось за позор и преступление; и сочувствие ее герой решительно не вызывает. Хотя понимать мотивы его действий мы по ее изложению можем с достаточной ясностью.
Главным стимулом в его жизни было честолюбие, желание играть важную и видную роль. Крахом явилось то, что, после смерти Великого Князя Кирилла Владимировича, его сын выразил твердую (и сколь разумную!) волю опираться на всех русских монархистов в целом, а отнюдь не специально на партию младороссов. Не будем критиковать его отца: в те годы многое из Зарубежья представлялось не так, как оно было на деле в России, и иные ошибочные лозунги могли звучать соблазнительно. Да и успех в тот момент, в эпоху entre deux guerres фашизм в разных краях Европы играл для многих антикоммунистов завораживающую роль.
Раскол младороссов показал, какие разные элементы в их рядах объединялись. Одни покатились к большевизму, другие (в общем, большинство), остались верны монархическому стягу и во время Второй мировой войны и после нее стойко боролись против красной заразы. А вот бывший глава пошел самым позорным путем. Хотя материально он и дальше устраивался неплохо, работая преподавателем в США, он не в силах был примириться с утерянным величием, и заполнял внутреннюю пустоту ложным патриотизмом, каковой из русского постепенно переходил в советский.
Перипетия его завершительного перевоплощения подробно описаны в книге Массип, которая дает и его обстоятельную биографию во всех деталях. Тут и советская Церковь сыграла свою роль, служа трамплином для перебежчика (оставившего, между прочим, жену и близких и начавшего целиком новое существование под эгидой серпа и молота).
Какой народ он любил? Чьи интересы защищал? Если он оставался искренним, – его аберрации поистине непостижимы. Но, скорее, он обманывал сам себя, прикрывая перед другими и перед самим собой двигавшие им честолюбие и материальные расчеты. Много позорного и безобразного включает эта жизнь, с 1902 по 1977 год. И не хочется нам говорить подробнее. Скажем только: пример, какому не надо следовать.
Н. Росс, «Врангель в Крыму» (Франкфурт-на-Майне, 1982)
Описание господства белых в Крыму содержит массу любопытных сведений, для многих, наверное, доселе неизвестных. Тем же, кто там тогда находился, вероятно, интересно будет их вспомнить и проверить. Книга выдержана, в общем, в бесстрастном, объективном относительно тоне. Слишком, пожалуй, суховатом, и отчасти перегруженном статистикой и цифрами для широкой публики. Восхищает широта взглядов Врангеля, неколебимого монархиста, умевшего привлекать дельных людей самых разных направлений, вплоть до эсеров и пр. Правда, не всегда они его доверие оправдывали…
Попытка с негодными средствами
В предисловии к своей книге «Русская литература в изгнании» Г. Струве несколько раз ставит вопрос о том, пришло ли уже время писать об эмигрантской литературе, возможно ли уже в наши дни дать какой-то законченный очерк ее развития и особенностей. Нам кажется, что в принципе, теперь, можно бы ответить на эти сомнения в утвердительной форме. Больше 35 лет – срок весьма значительный. Период между двумя войнами – целая, и притом завершенная, замкнутая до известной степени в себе, эпоха: в любой национальной европейской литературе, и точно так же и в эмигрантской. Многие из крупных зарубежных русских писателей сошли к тому же в могилу, все самые главные, «действовавшие» в этот период, и потому о них можно говорить со значительной объективностью и анализировать их творчество в полном его объеме – Бунин, Куприн, Шмелев, Краснов, Тэффи…
Также, не видим мы препятствий, чтобы разбирать и послевоенный период эмигрантской литературы. Разве во всех обстоятельных курсах любой литературы не дается всегда очерк последних по времени их фигур и событий? Конечно, это именно самая рискованная часть для автора, легко могущего ошибиться в своих оценках и прогнозах; но почти всегда и одна из самых интересных для читателя. С конца войны прошло больше десяти лет, десять лет, богатых важными происшествиями и новыми течениями для русской литературы изгнания: осветить как следует это время – более чем желательно, и это могло бы быть важной услугой для всех русских и иностранцев, интересующихся этим сюжетом.
Но, если мы считаем, что задача, которую себе поставил Г. Струве, была вполне закономерна и разумна, с тем большим огорчением должны мы констатировать, что он с ней совершенно не справился, и что его книга – неплохой образец того, как не надо писать книг по истории литературы.
Есть одно, чем книга Струве, казалось, могла бы быть, во всяком случае, полезна. В конце ее дан список писателей Зарубежья, с указаниями (увы, далеко не всегда) имени и отчества, и года рождения (и смерти для мертвых). Но самый беглый взгляд на этот список вызывает разочарование. Мы наталкиваемся на отсутствие таких имен, как Олега Ильинского, одного из наиболее талантливых поэтов из новой эмиграции, и Марии Волковой, достаточно известной и бесспорно талантливой поэтессы, из старой эмиграции. Из прозаиков отсутствуют, например, Нина Федорова[518], автор блестящей книги «Семья», одного из лучших написанных в эмиграции романов, и Ирина Сабурова, сборник новелл которой «Королевство алых башен», вполне заслуживало бы упоминания. Почему о них Струве не счел нужным вспомнить, перечисляя множество мало известных и совершенно незначительных авторов, о полной бездарности некоторых он сам говорит?
Впрочем, когда он упоминает, часто получается еще хуже. Мешать политику с искусством – вообще плохо: мешать ее с литературной критикой – из рук вон плохо. Но все-таки назовем кошку кошкой. Г. Струве пишет с сугубо левой точки зрения и излишком объективности отнюдь не страдает. При всем том (даже если мы признаем такое вторжение политики в литературу вполне допустимым), можно ли отделываться от И. Л. Солоневича несколькими строчками петита в подстрочнике? Было бы, с любой точки зрения, разумнее посветить ему обстоятельный разбор, хотя бы и резко критический… или уж, по старой левой традиции в отношении политически несозвучных, промолчать о нем вовсе.
Впрочем, что уж Солоневич. И о Шмелеве, о Краснове, о Сургучеве, Струве весьма явственно пишет и слишком мало и, главное, весьма несправедливо их недооценивая. Как не объяснить этого той же застарелой левой антипатией к писателям правого, национального лагеря эмиграции? Традиция, которую нам очень не хотелось бы видеть увековеченной.
Однако, постараемся оставить политический аспект в стороне. И то сказать, не всякий в силах освободиться от партийных мер. Хотя, зачем же тогда браться за предприятие, явно требующее беспартийности? Так или иначе, нам придется, однако, констатировать и слабость чисто художественных оценок Г. Струве.
Возьмем такой случай. Владимиру Смоленскому посвящено три странички. Казалось бы, довольно мало для одного на лучших нынешних поэтов эмиграции, одного из двух-трех, занимающих первые ряды. Может быть, зато, глубина мыслей Струве о Смоленском искупает сжатость отведенного ему пространства?
Но можно ли о Смоленском сказать, что его поэзия полна «предельного одиночества, отчаяния и пессимизма», и что «эти настроения напоминают Георгия Иванова»? Как это Струве ухитрился просмотреть религиозный характер творчества Смоленского, и все те, столь многочисленные, стихи, где христианское понимание смысла жизни противопоставлено пессимизму? И почему о стихах Смоленского, посвященных России, столь важных для его писательского лица, упомянуто лишь вскользь? Смазав мистицизм, религиозность, чуть-чуть лишь упомянув о патриотизме, Г. Струве отсылает Смоленского со словами: «Поэзия Смоленского серьезна и значительна». Верно, положим. Но нам бы все-таки хотелось хоть немного более серьезного анализа.
Только… может ли вообще Г. Струве дать подобный анализ? Страшно сказать, как кажется, что у него целиком отсутствует эстетический вкус. Его суждения, авторитетные и безапелляционные о поэзии, или вообще не обосновываются, или обоснованы на редкость неубедительно.