Владимир Рудинский – Два Парижа (страница 94)
Покойный ее муж, Г. Иванов, тоже был человек крайне правых взглядов, писавший:
Пламенным антикоммунистом был и второй, тоже покойный теперь супруг Одоевцевой, Яков Николаевич Горбов, с которым я был хорошо знаком, написавший по-французски талантливые и имевшие большой успех романы «Le second avenement», «Les condamnés» и «Madame Sophie»[201].
Трагическую судьбу выдающейся женщины, последнего обломка нашего блестящего Серебряного Века, я только и могу объяснить себе изоляцией, в которой она оказалась в нынешнем измельчавшем, опошлившемся и морально падшем русском Париже. Недаром в нем на самое ее имя наложено табу!
Очевидно, большевики сумели оценить и использовать создавшуюся ситуацию. Они сконцентрировали на Одоевцевой свои усилия; и вот, как говорится, помнится, в «Дневнике Кости Рябцева»: «Недолго барахталась старушка в злодейских опытных руках!»
Роковые выборы
Капризы французской психики и гримасы демократии! Переизбрали Миттерана… Пару месяцев тому назад это казалось невозможным: настолько сильно было всеобщее против него недовольство.
Правда, правые сделали, словно нарочно, все мыслимые ошибки. Вместо того, чтобы выставить одного кандидата, они выдвинули двух: Ж. Ширака и Р. Барра[202]. В результате, сторонники как того, так и другого больше боролись между собой, чем против социалистов.
Выборы во Франции производятся в два приема; во втором туре остаются только два противника. Барр, получив гораздо меньше голосов, чем Ширак, уступил тому место. Они публично обнялись и обменялись рукопожатиями.
Очень мило! Но низовые работники их партий, которые друг с другом ругались, – всегда ли им легко оказалось не просто переменить позицию, но и повести за собою массу избирателей? Вчера такой партизан Барра утверждал, что Ширак никуда не годится, и подчеркивал его недостатки, – а сегодня он должен уверять, что именно в Шираке заключается спасение и лучшее будущее всей страны!
Немудрено, если многие предпочли воздержаться. А это шло на руку Миттерану.
Однако, самое худшее состояло не в этом.
Первый тур принес неожиданность, в виде бурного успеха Жана-Мари Ле Пена, лидера крайне правой партии «Национальный Фронт». Он получил примерно четыре с половиною миллиона голосов, иначе говоря около 15 процентов всего числа голосов.
Ясно стало, что от него зависит теперь решение вопроса о победителе на выборах. С его голосами, Шираку был бы обеспечен выигрыш. Сам по себе Ширак имел около 20 процентов голосов, а Барр – несколько больше 16 процентов. Остальное принадлежало Миттерану, включая 5 процентов голосов коммунистов и незначительное количество целого ряда мелких левацких группировок.
И вот, вместо того, чтобы сговориться с Ле Пеном (как того требовал элементарный здравый смысл!), Ширак, в страхе потерять голоса слева, особенно среди барристов (они же централисты), категорически запретил своим сторонникам какие бы то ни было контакты с «Национальным Фронтом», и сделал строгий выговор тем, которые под свою ответственность попытались подобные контакты установить.
Ле Пен тогда дал своим приверженцам инструкции ни в коем случае не голосовать за Миттерана, а в остальном действовать по усмотрению, как им рассудок и совесть подскажут; то есть, либо голосовать за Ширака, либо воздержаться. Как он справедливо указывает, он не мог, без потери собственного достоинства, сделать больше и пойти дальше навстречу людям, подчеркнуто от него отмежевавшимся и оскорбительно его отталкивающим.
Надо еще отметить, что возглавитель «Национального Фронта» еще задолго до президентских выборов предлагал партизанам Ширака и Барра составить с ним вместе антисоциалистический блок и взаимно один другого поддерживать; но встретил с их стороны надменный отказ.
Теперь же, очевидно, большинство лепенистов предпочло выйти из игры, уязвленное вызывающим поведением Ширака (на которого, в свою очередь, давили центристы).
Плохая арифметика умеренно правых группировок окончилась печально: Миттеран восторжествовал, получив 54 процента голосов. Опять-таки, Ле Пен вернее других оценил происшедшее, сказав: «Правые сами организовали свое самоубийство!»
Вопрос, однако, как будет Миттеран управлять, когда половина Франции решительно против него (а считая воздержавшихся, еще и много больше).
Наоборот, партии Ле Пена, можно предсказать, ветер дует в паруса. Разочарование, которое охватит круги, поддерживающие Ширака (а отчасти даже и Барра) многих заставит примкнуть теперь к «Национальному Фронту», явно представляющему собою единственную твердую оппозицию социалистам.
Надо сказать, что обвинение в антисемитизме и в ксенофобии, бросаемые врагами против Ле Пена, лишены всякого основания; он сам их многократно и категорически опровергал. Для него дело сводится к патриотизму и к защите подлинных интересов Франции.
Что, похоже, особенно злит его противников, это непреклонное отрицание коммунизма, которое не стесняется выражать упрямый бретонец; как и его откровенно неприязненное отношение к СССР. Конечно, такие взгляды плохо согласуются со стандартными позициями левой французской интеллигенции. Но мы-то, русские антикоммунисты, можем им только сочувствовать.
Так или иначе, «Le Front National», за несколько последних лет удвоил число своих сторонников. Он уже превратился в политическую силу, с которою нельзя не считаться. А если так пойдет и дальше…
Со своей стороны, – пожелаем ему успеха!
Забытый эпизод (из истории парижской эмиграции)
Случилось, еще в самые мои первые годы в Париже, что меня привлекли ко сбору пожертвований в пользу Богословского Института. Что же, дело вроде бы было хорошее; хотя насчет юрисдикции, к которой Академия имени святого Сергия принадлежала, у меня и тогда копошились в голове кое-какие сомнения.
Отвели нам, сборщикам, каждому определенный участок (мой, помнится, был в 7-м округе города, в районе станции метро Эколь Милитер, Латур Мобург и Шам де Марс) и вручили список лиц, каковые были известны, как сочувствующие и способные откликнуться. Действительно, почти никто не отказывался, хотя размер взноса зависел от возможностей.
У меня в бумажке значился, в числе прочих, некто полковник М. Войдя в богатую квартиру, встретил я молодящуюся женщину лет за 40, и с ней у меня произошел такой диалог:
– Да, конечно… Но только, вы знаете, у вас там, в Институте, все очень правые, а я – советская дама.
– Мы пожертвования принимаем ото всех, вне зависимости от политических взглядов. Но всё же вы меня несколько удивляете. Ведь там, в СССР, происходят, похоже, довольно страшные вещи.
– Ах, это вы совсем ошибаетесь! Это потому, что вы, наверное, уже и родились-то за границей, воспитаны в эмиграции, и вот совсем оторвались от родины.
– Я-то, – думаю, – вчерашний выпускник Ленинградского университета! В эмиграции можно сказать, без году неделя…
– Да, да, вы оторвались от родины и не знаете, что там происходит! Были когда-то эксцессы, но теперь, уже давно, идет мирная, счастливая жизнь и совершается великое строительство.
Тут наш разговор прервался. Вернулся откуда-то хозяин, муж моей собеседницы, стройный, очень моложавый, элегантно одетый и гладко выбритый мужчина с выправкой военного и манерами светского человека.
Сразу поняв ситуацию, он стремительно подписал мне чек на крупную сумму, с любезной улыбкой проводил до выхода и закрыл за мною дверь. На этом всё могло бы и кончится.
Но нет. Было продолжение. Вскоре после того французское правительство решилось, наконец, на давно назревшую энергичную меру: расправиться с эмигрантскими совпатриотами. Те было уж совсем обнаглели: сформировали Союз советских граждан, стали издавать свою газету «Советский Гражданин» (помимо двух уже до того выходивших просоветских печатных органов, «Русские Новости» и «Честный Слон») с огромными портретами Сталина и Ленина, и принялись в ней вовсю громить прогнивший капиталистический строй Запада и пропагандировать коммунизм.
Теперь вот мы узнали из французской прессы, что Союз этот отныне запрещен, а его головка высылается в СССР. В перечне подлежавших отправке туда фигурировали, припоминаю, Булацель, Одинец, Любимов, прославившийся позже Кривошеин, и, среди прочих, полковник М.
Я особенно не удивился.
Удивиться пришлось потом.
Последовало сообщение, что по ходатайству парижской префектуры, из числа подлежавших высылке исключаются 2-3 человека. В частности, и полковник М.
Официально не разъяснялось, но всем стало известно, что эти лица исполняли роль осведомителей французской разведки; проникнув внутрь организации советских патриотов, они информировали полицию об их секретах.
Так что мой полковник М., – какие-бы причины его ни побудили к подобной работе, стоял, всё же, выходит, на стороне Добра, а не Зла, в той борьбе, которая шла (да она и по сейчас идет) между силами Тьмы и силами Света.
Поэтому не называю здесь его полного имени, хотя вряд ли он еще жив, чтобы как-нибудь не повредить ему или его потомкам, если таковые имеются.
Жив курилка! Письмо из Парижа
Всюду теперь говорят и пишут, что мол русская эмиграция вымирает, – уже вымерла, – исчезает, от нее ничего не осталось.
Слушаешь и веришь. И то сказать, ведь уж сколько лет она существует! И считать не хочется…