Владимир Рудинский – Два Парижа (страница 68)

Что до Варнакова, тот больше интересовался невесткой старика, двадцатилетней желтоволосой Веруте, не слишком сурово встречавшей его авансы, хотя им и нелегко было объясняться при помощи небольшого запаса литовских и русских слов, бывших понятными для обоих. Зубрис довольно искоса посматривал на эту дружбу и пока не находил повода для вмешательства.

Молодые люди неторопливо шли по узкой лесной тропинке, раздвигая порой сходящиеся ветки кустарника и обмениваясь время от времени отрывочными фразами.

– Ну, как вам нравится эта чертова работа, за которую нас последнее время посадили? – бросил Варнаков, шедшему за ним следом Немеровскому. – Вот уж, подлинно, Сизифов труд, еще в темноте! Чего ради Зубрис запрещает нам зажигать свет?

– Ну, ведь это ясно; боится пожара, да и не зря. Впрочем, кто его знает, может быть, тут замешано и какое-нибудь суеверие. Меня больше удивляет другое: откуда у него столько зерна?

– Представьте, я и сам ломаю над этим голову. То, что юн мог собрать со своего поля, мы бы перемололи за один день. Купил он, что ли, – но у кого? И как мы не видели, чтобы он что-нибудь привозил?..

Работа, которую Зубрис в последнее время взвалил на своих новых батраков, и которая им так не нравилась, заключалась в размоле зерна при помощи примитивной ручной мельницы. Каким-то образом старику удалось составить огромный запас зерна, хотя, впрочем, точно учесть его количество было невозможно, ибо он впускал их в амбар только вечером и запрещал брать с собой свет.

Один раз Варнаков ухитрился заглянуть туда днем и с радостью сообщил Немеровскому, что зерна осталось всего небольшая кучка, но, видимо, запас откуда-то пополнялся: после этого друзья намололи уже много мешков. Понятно, что молодые люди были довольно сильно заинтригованы количеством и происхождением зерна, Варнаков решил выяснить загадку.

Он выпросил у Веруте несколько свечных огарков – свечи у Зубриса ценились на вес золота; их было мало и, чтобы достать их, надо было предпринимать долгое и хлопотливое путешествие – и захватил один из них с собою, идя вечером в амбар.

– Будьте, однако, осторожны, – сказал Немеровский, когда приятель посвятил его в свой план, – если Зубрис вас поймает на месте преступления, выйдет ужасный скандал.

– Что-же, черт ему что ли шепнет о моих намерениях, – усмехнулся геолог. – Хотя с чертом он, впрочем, довольно близко знаком! Вы знаете, Веруте божится, что старик большой знахарь и ведун: в мирное время из окрестных деревень к нему шли целые паломничества просить о приворотном зелье, о наговоре на врагов, о предсказании судьбы, о лекарствах для себя и скота, и он очень успешно выполнял все заказы своих клиентов. Но с нами, русскими, у него найдет коса на камень. Итак, начинаю представление.

Студент щелкнул огнивом и зажег огарок. Смутные тени заходили по просторному помещению; молодым людям показалось, что перед ними во мраке вырисовывались контуры какого-то громадного черного животного…, но в то же мгновение свечка была вырвана из рук геолога и потушена Зубрисом, незаметно вошедшим за их спиною в амбар.

– Что вы делаете, дармоеды? – загремел он грозно. – Вот наказал меня Бог работниками! Мало того, что проку с них, как с пятого колеса в телеге, что усердствуют только за обедом, еще хотят мне дом поджечь! Было вам сказано, не зажигать света!

Друзья молчали, чувствуя, что хозяин отчасти прав; он в самом деле многократно их предупреждал об этом. Немеровский попробовал оправдываться, но рассерженный старик ничего не хотел слушать и велел им кончать работу и идти пока спать.

Друзья ожидали, что гнев хозяина не утихнет и на следующий день, но вопреки их опасениям, всё прошло спокойно. Оказалось, что Зубрис был как раз именинником; по этому случаю, он отложил всё, кроме самой срочной работы, а вечером основательно хлебнул самогону. Невозможность пригласить гостей и вынужденное одиночество так его тяготили, что он позвал к себе Немеровского принять участие в угощении. Варнакова, которого он считал особенно виновным во вчерашнем происшествии, он оставил скучать, сидя на сеновале или бродя бесцельно по двору, и тот, любивший, кстати сказать, выпивку гораздо больше, чем его компаньон, проклинал свою судьбу и день своего рождения, и долго не мог заснуть, слушая песни и громкий разговор, доносившийся из хозяйской избы. Едва же он задремал, как его разбудил, вернувшийся Арсений Георгиевич. С завистью взглянув на его лицо, на котором, вопреки окружавшему их полумраку, геолог разобрал праздничное возбуждение, он промолвил:

– Ну что, видно, не плохо угостил патрон?

– Даже совсем хорошо, – присаживаясь подле товарища, отозвался Немеровский, – но ведь вы знаете, Дмитрий Павлович, что я просто органически не переношу никаких алкогольных напитков; а тут пришлось из вежливости дуть стакан за стаканом отвратительнейший и крепчайший самогон.

– Эх, нам бы обменяться ролями! – улыбнулся Варнаков.

– Нет, на это я, пожалуй, бы не согласился. Старик был сегодня очень интересен. Он мне такие истории рассказал, каких я прежде нигде не слыхивал; кабы не эта чертова тьма, тотчас бы я их записал, пока не забылись. Представьте, не только как фольклор, а просто интересны, как художественные произведения. Но это еще что… А вот напоследок вздумал он хвастаться богатством (развезло старину, хотя и крепок; а меня ведь спирт не берет, что вода) и, вообразите, вытаскивает откуда-то несколько золотых монет и бросает на стол. Меня, однако, не то удивило, что он скопил деньжат, а совсем другое. Смотрю на эти червонцы – один мне упал под самый нос – и что бы вы думали, какой они чеканки?

– Верно русской царского времени или, может быть, польской? – лениво бросил студент.

– Нет не то и не другое, и не прусский талер, как можно бы ждать, а ни больше ни меньше, как арабский дирхем.

Немеровский на минуту остановился для эффекта и с досадой продолжал.

– Я не успел установить дату; Зубрис заметил мое любопытство и, как-то сразу протрезвев, поспешно спрятал деньги. А когда я стал его расспрашивать, он совсем помрачнел, буркнул что-то непонятное и погнал меня спать: час положим, не ранний. Но я обязательно от него выпытаю, откуда у него такой клад? Вероятней всего он раскопал какой-нибудь курган, но в этих местах они редки; находка здесь арабской монеты могла бы быть интереснейшим свидетельством о проникновении сюда булгар, и кто знает, какие интересные выводы могла бы сделать наука, если бы эту могилу раскопать полностью… Что это такое? Видели, Дмитрий Павлович? – прервал он себя.

Яркий, желтый сноп света, напоминавший комету с ее характерным хвостом, прорезая воздух и исчез, словно упав на землю совсем близко от них.

– Метеор? – вопросительно произнес Немеровский, секунду спустя.

– Не знаю, но я уже несколько раз наблюдал здесь такое явление и обычно около этого часа; думаю, что для метеора это слишком часто, – возразил Варнаков.

– Дьявольски любопытно, – тоном глубокого раздумья проговорил филолог, растягиваясь на сене. – Что за край! Как много тут странного и загадочного!

– Да вот вам еще одна загадка, ближе нас касающаяся, – возобновил после краткого перерыва беседу Варнаков. – Знаете ли вы, что на хуторе, кроме нас, скрывается еще кто-то?

– Из чего вы это заключаете? – встрепенулся Арсений Георгиевич. – Это что-то вовсе мало вероятное!

– Невероятно, но факт. Я сегодня заметил, как Веруте после ужина забрала крынку молока, горшок с медом и специально приготовленную яичницу и всё потащила в ту старую баню, что стоит за избой, и которой никогда не пользуются. А я еще раньше примечая, что днем она всегда на запоре, и хозяин нас туда и близко не подпускает. Не иначе, как там кто-то прячется. Может один из сыновей Зубриса? Какой-нибудь партизан или разбойник?

– Кто бы это ни был, но дело надо выяснить, – вскочил Немеровский. Выпитый самогон, вопреки его похвальбе, подействовал на нервы молодого человека, еще обострил присущую ему, как ученому, пытливую любознательность. – Пойдемте, Дмитрий Павлович! Посмотрим, кто такой наш сосед! Если это друг, – надо завести с ним связь, а если враг, – принять против него меры. Наше положение и так слишком неопределенно; нельзя жить рядом с такой загадкой.

Геолог пожал плечами, но присущая ему склонность к авантюрам и нежелание показаться робким перед обычно таким осторожным и хладнокровным другом удержали его от возражений и оба вышли из своего сарая и, держась вдоль стены, направились к бане, о которой шла речь.

Маленькая, покосившаяся избенка с закоптелой дверью и почерневшими стеклами в. окнах выглядела как-то жутко и заманчиво, залитая лунным светом; она напоминала притаившееся живое существо.

Преодолевая овладевшее им беспокойство, шедший впереди Немеровский. положил руку на ручку двери. Дверь не была заперта и легко распахнулась. Перед ними была тьма и молчание. Щелкнув огнивом, Варнаков зажег припасенную свечку. В то же мгновение удивленное восклицание сорвалось с уст у обоих молодых людей В самом деле, они увидели довольно незаурядную картину.

Перед ними была маленькая клетушка предбанника безо всякой обстановки кроме одной лавки, протянутой вдоль боковой стены. На этой лавке стояли примитивный глиняный горшок, деревянная миска и большое металлическое блюдо. Первый был полон золотой монетой, втирая – серебряной, третье – медной. Но Немеровского поразила не картина богатства, лежавшего перед ними; его наметанный глаз сразу разобрался в архаичности, подчас уникальности монет, придававших им гораздо большую ценность, чем металл из какого они были вылиты. Не в силах удержаться, он бросился к горшкам и, погрузив руки в звенящие и блестящие кружки, с жадностью их рассматривая, стараясь определить время и место их чеканки. Здесь были древние русские рубли, арабские дирхемы и греческие драхмы, персидские туманы и венецианские цехины… и еще более редкие образчики, среди которых специалист мог забыть о течении времени.