Владимир Пузий – Мастер дороги (страница 63)
– Уверен?
Сашка не ответил.
Прозвенел звонок.
– Так подумаешь?
– Знаешь, почему я вообще взялся писать про деда? Я же его сначала не воспринимал. Дед для меня был отдельно, шарик – отдельно. Он лежал у себя в комнате, приехали врачи, потом вынесли из комнаты шарик – а он так и остался лежать на постели. Никакой связи. – Курдин обернулся и посмотрел на Сашку. – А после того случая – ну, когда ты полез драться, – я вдруг услышал его. Впервые. И понял, что это действительно он. Ну, просто вот как если бы дед попал в катастрофу или тяжело заболел и стал… вот таким. Мне было стыдно, Турухтун, – признался он после паузы. – Вот почему я полез во все это: дневники, архивы. Ну и мама… ты сам видел. Она же такой не была. Думаю, она тоже не верила, что шарик – это он. А потом услышала его и…
Сашка ждал. Покраснев до ушей.
– В общем, – сказал Курдин, – приноси. Разберемся.
Им дали задание на каникулы и наконец отпустили. Сашка дожидался Настю во дворе, прокручивая в голове разные варианты того, как сказать про лето. И потом все продолжал прокручивать, даже в маршрутке.
– Ты сегодня какой-то странный.
– А? Извини, я просто…
– Что «просто»?
Он молчал и смотрел на экран, висевший над водительским местом. Обычное дело, по таким крутили рекламу и городские новости. Сейчас как раз речь шла о дружественном визите одного из представителей Временного Комитета. Мол, визит завершается, министр отбывает на полуостров, поскольку неотложные дела требуют его присутствия…
Показали, как министр с двумя помощниками идет вдоль выстроившихся гвардейцев и поднимается по трапу. Под музыку – наверное, под гимн новой автономии.
Сашка, конечно, узнал мелодию. В последние месяцы он слышал ее слишком часто, в основном по ночам.
На полсекунды крупным планом мелькнуло лицо. Даже шрам, змейкой ускользающий в седину над виском.
Настя взглянула на экран слишком поздно, когда уже показывали другой сюжет.
– Слушай, – вспомнил Сашка, – может, ты в курсе. Как переводится слово «атар’ин»?
– Вообще-то по-разному, зависит от контекста. Тебе зачем?
– Да у деда в записях встречал пару раз.
– Чаще всего так называли приемного отца или просто человека, который старше по возрасту и на которого равняются.
– Типа учителя?
– Но только не школьного, а такого, знаешь… по жизни.
– А «ту пропэйлоча»?
– Может, «ту пропэйлоч-ар»? Тогда – «ты прощен». Тоже у деда в записях нашел?
– Тоже… Настя, – решился он наконец, – тут такое дело.
– Молодые люди, – встряла тетка, топтавшаяся у них за спиной и с сопением перекладывавшая сумку из руки в руку, – вы сх
Не дожидаясь ответа, она начала протискиваться между ними, работая плечом как тараном.
От остановки шли, смеясь и обсуждая таких вот… таранистых и горластых. Но шутки были какие-то вялые, словно размороженные овощи.
– Я уезжаю, – сказал Сашка, когда пересекали аллею. – Летом; родители купили путевку.
Настя какое-то время молчала, просто шла рядом, крепко сжав его ладонь своей.
Впереди на лавочке, подстелив газетку, мостился ветхий старик. Хмуро поглядел на них и за чем-то полез в карман куртки.
– Саш…
– Я знаю, самому обидно, но… это не на все лето, только на месяц. Я не могу отказаться.
– Саш, я тоже уезжаю.
– По путевке? Куда? Может, и ты в…
– Нет, Саш. Я не по путевке и не летом. Через пару недель. Папу переводят на полуостров.
– Надолго? – только и спросил он.
– Не знаю. Будешь мне писать?
– Конечно! Может, отпрошусь у своих и приеду, когда вернемся.
– Это было бы здорово. Но… хотя бы пиши, ладно?
Сашка кивнул.
Старик на лавочке вытащил из кармана горбушку черного и теперь крошил дрожащими пальцами, прямо себе под ноги. Над ним метались воробьи, аж верещали от предвкушения.
– В конце концов, – сказала Настя, – это ведь не навсегда, правда?
– Конечно, не навсегда.
Он посмотрел на небо, затянутое паутиной проводов-душеловов. Там, снаружи, плыл серебристый самолетик. Наверное, в далекие и солнечные страны, туда, где всегда мир и любовь и все счастливы. В детство.
Весь вечер Сашка не выходил из комнаты. Проинспектировал все книжные полки, многочисленные свои банки из-под кофе и чая, коробки; вытряхнул на пол содержимое всех ящиков стола.
Без толку.
Он прикидывал, как бы половчее спросить у родителей, может, они где видели, – не выдавая при этом, собственно, предмета поисков. Но это было бы глупо, глупо и подозрительно.
– Уборку затеял? – спросила мама, заглядывая, чтобы позвать его к столу. – Давно пора.
Сашка кивнул, безнадежно ковыряясь в очередной коробке.
– Сына, а ты ночью не слышал – кто-то музыку включал? То ли во дворе, то ли этажом выше.
– Не. Громко?
– Да чуть слышно. Но знаешь, такая… мелодия все время повторяется, очень бодрая, навязчивая. Заснуть невозможно.
– И часто? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал так же безразлично.
– Да уже около недели, не меньше.
– Я, если замечу, скажу. Наверное, соседи радио на ночь не выключают.
– Наверное… Ты иди кушать, потом закончишь. У нас для тебя есть новость.
Сашка почему-то подумал, что ничего хорошего ждать не приходится.
Отец сегодня и куховарил, и хозяйничал за столом. Суп с грибами и биточки удались, и папа буквально сиял от гордости. Маму к плите он не подпускал, она сидела, наблюдая за ним с легкой лукавой улыбкой.
– Ну, приятного всем аппетита!
– А новость, па?
– Ах, новость! – он хлопнул себя по лбу, подмигнул. – Да, ты прав, мы едва не забыли. Новость у нас, сына, такая: к середине осени у тебя будет сестричка.
– Здорово!.. – медленно и осторожно сказал Сашка. – Правда, здорово. Поздравляю!
– Кажется, мы тебя слегка огорошили. – Отец похлопал его по плечу. – Ну, свыкайся с мыслью. И предлагаю обсудить, как мы твою сестричку назовем.
У Сашки хватило духу сделать вид, что все в порядке. Огорошен, но не огорчен. Он даже из-за стола встал последним и к себе ушел не сразу.