Владимир Пузий – Мастер дороги (страница 34)
Перехватив взгляд Виталия, они, как по команде, потупили глаза. Старуха суетливо дернула мужа за рукав, пойдем, мол, наш поезд.
Виталий холодно улыбнулся им, положил «апельсин» во внутренний карман пиджака и поднялся с колен.
Вышел из подземки, такси поймал почти сразу – правда, назвал совсем другой адрес, не тот, который собирался. Машина ехала, расплескивая лужи с плававшими в них первыми осенними листьями, а Виталий еще раз прокручивал в памяти услышанное в самолете. Теперь он догадывался, что сосед рассказал историю Пчелкина так, как ему, соседу, было… удобней? выгодней? – впрочем, не имеет значения. Возможно, это вообще совпадение: у человека, похожего на Леонова, оказались часы того, кто рассказал Виталию историю этого человека. Да этого ли? Или всамделишний Пчелкин никуда не улетал из Америки?
И не о чемоданчике мечтал всю жизнь, а о…
Неважно.
И сколько было правды в словах соседа по полету – тоже неважно.
Есть факт: часы в руках у Виталия. Разумеется, он не оставит их себе… просто потому, что это слишком опасно, мало ли, вдруг… в общем, не оставит.
Но ведь ничего не мешает продать, верно?
Когда фортуна улыбается тебе – используй везенье на всю катушку, если ты мужчина, а не тряпка!
До места назначения ехать было еще немало; Виталий услышал мелодичный перезвон, достал «апельсин» и, распахнув крышку, принялся любоваться всей этой красотищей: стрелочками, звездами, узорами, всем этим отлаженным, точным механизмом, который действовал по раз и навсегда установленным законам.
«Интересно, а что там мой сосед в них все время подправлял?..»
– …пока вез, думал, сойду с ума. Ну, вроде нормально, по дороге не испортился наш плод. И корни в меня вроде не пустил. Я каждые пятнадцать минут стрелочки переводил, чтобы процесс заморозить, чтобы прорастать не начал. Это ж как Папаше надо было грешить, сколько «гумуса» наработать, чтобы такое…
– Скормил апельсин?
– Скормил. Винни-Пух сразу клюнул, хорошо ты его накрутил. Уверен, семечко прорастет в ближайшее время.
– Ну, значит, можешь не беспокоиться. Как только потянет-выпьет соки, сразу же и сбросит грязную кожицу, верно?
– В общем, да, но боюсь, ему одного Пуха может не хватить. Боюсь, и десятка других простаков не хватит, долго будет из рук в руки кататься. Очень толстая кожица, сам знаешь. А страшнее всего, если плод наш начнет притягивать к себе беды, вот чего я боюсь… Ого!
– Что такое?
– Да только что на лифте мимо меня проехал попутчик, вместе в самолете летели.
– Ну и? Обычное совпадение.
– Да, наверное. Хотя – нам ли верить в совпадения? Бог ведь не фраер…
– …да, Танюш, помню, помню!
– О чем помнишь?
– Завтра – двенадцатое, день рождения нашей дочки. Кстати, привезу ей подарок – о-бал-ден-ный! Я сейчас как раз заехал к одному знакомому, у него магазинчик в «башнях-близнецах»… ну, в «Трэйд Центре», здешних небоскребах, да, так вот он обещал кое-что толковое подобрать. В общем… О, мой этаж, пора выходить. Всё, солнце, целую, скоро прилечу, жди.
Виталий вышел из лифта, смял и выбросил взятый на входе рекламный проспект («Сентябрьские скидки! Спешите!»). И тогда часы в пиджаке зазвонили – долго, протяжно, почему-то, успел удивиться он, совсем не мелодично.
Дело о детском вопросе
– Элементарно, – сказала Лисовская. Голос в трубке звучал глухо, как будто она уже уехала по этой своей «горящей» путевке. С этим своим… очередным каким-то. – Элементарно. Ты же отец? Отец. Разрешение я со своей стороны подпишу. Визу ему откроют – и вперед. На Лондон ребенок посмотрит, сделаешь ему подарок в кои-то веки.
– Я же не развлекаться туда еду, – сказал Вадим. – Работать вообще-то.
– А ты всегда работаешь, Вильчук. Ну, значит, договорились…
Андреич, когда узнал, конечно, высказался. Кратко, философично и антифеминно. Трижды разводился, поэтому ситуацию понимал и Вадиму где-то сочувствовал.
– Ладно, – сказал он, – придумаем чего-нибудь. Прочь упаднические настроения. Лисовская твоя – не вулкан исландский, поездку нам не перегадит.
Они еще в прошлом году собирались на ярмарку, но не сложилось: пыхнул Эйяфьядлайокюдль, рейсы отменили. На фирме, конечно, злорадствовали: всем хотелось поехать за казенные бабки, да не все владели английским.
– Знаешь, Андреич, а я ведь из-за мал
– Ну вот видишь. Тем более, – сказал Андреич. – Что мы, два взрослых мужика, с семилетним пацаном не управимся? Пусть летит.
И полетел. Лисовская привезла его уже в аэропорт, с вещами: небольшим розовым чемоданчиком.
– Если чего не хватит, – сказала она, – докупишь там.
Сашка стоял тихий, спокойный. Чем-то был похож на деда Лисовской: в молодости, на фотографиях, – двадцатилетний поэт-бунтарь с непокорной шевелюрой, со слишком взрослым взглядом. Только вот Сашке было даже не двенадцать…
– Привет, – сказал ему Андреич. – Давай знакомиться. Я – дядя Федор, как в мультике.
Сашка протянутую руку пожал со всей своей обычной серьезностью. Ответил:
– Hello! Нow do you do, sir?
Андреич крякнул и аккуратно отпарировал в пределах своего недозабытого школьного инглиша. Когда стояли в очереди на проверку паспортов, шепнул:
– Предупреждать надо, Вильчук. Что за показуха?
– Никакой показухи, он всегда такой.
– Ну что ты мне… От рождения, что ли?
Вадим пояснил: не от рождения – с четырех лет. Тогда, сразу после развода, Лисовская отдала Сашку на курсы английского. «Современный ребенок должен знать языки».
– Уродуют детей, – вполголоса сказал Андреич. – Из лучших, блин, побуждений.
Вадим молча качнул головой. Не хотел сейчас – в очереди, при Сашке – объяснять, что ребенок вообще месяц не разговаривал. Доктора советовали хотя бы на какое-то время съехаться. Они не понимали…
Лисовская решила отдать его на курсы еще и поэтому: другая среда, новые люди, вдруг?.. И «вдруг» случилось, Сашка действительно начал говорить – но только на английском. Везде, со всеми; даже с теми, кто английского не знал.
«Хочешь общаться с ребенком – учи язык», – сказала тогда Лисовская.
Теперь вот пригодилось. Андреич в издательском деле дока, но на переговорах толку с него никакого. Как собака: все понимает, а сказать не может. Слово «аутсорсинг» знает, ну и там «здрасьте, рад встрече», это потолок.
В итоге три дня ярмарки они отработали в режиме «разговорчивый/молчаливый партнер». Все немногочисленные встречи были назначены заранее, еще в Киеве; все – на четверг. Едва удалось найти паузу и что-нибудь перехватить здесь же, в одной из кафешек выставочного зала.
Отработав программу обязательную, просто пошли по стендам в секторе научных изданий. Если был свободный от переговоров редактор – здоровались, представлялись, спрашивали, нет ли желания пообщаться, – и рассказывали о фирме, об услугах, оставляли визитки и образцы продукции.
К вечеру язык у Вадима не отлипал от нёба.
– Ты, Вильчук, в детстве из коляски не падал? – интересовался Андреич. – Или, может, часто по стройкам гулял? Нормальные люди так не пашут, у них в мозги предохранитель встроен.
Они садились справа от выхода, на подоконник, и минут пять трепались ни о чем.
– Хочешь, чтоб в следующем году опять сюда послали? – лениво спрашивал Вадим.
Андреич фыркал. Бухтел больше для виду; сам вошел в азарт, на переговорах что-то пытался объяснять, кивал: «Давай, переведи им!..»
Во время священных пяти минут Вадим доставал молескин и кратко набрасывал для себя основные итоги дня. Чтобы потом не забыть; чтобы проанализировать и учесть.
Потом шли в гостиницу, благо, было до нее еще пять минут неспешным шагом.