Владимир Прягин – Волнолом (страница 54)
Итак, что мы узнали по существу?
Во-первых, текст подтверждает, что Сельма экспериментировала со временем. А именно – пыталась воздействовать на сознание людей в прошлом. И убедилась, что принудить человека к чему-либо таким способом – чрезвычайно трудно.
Теперь бы еще понять, как она обошла это препятствие в Дюррфельде.
Во-вторых, «фаворитка» уважительно отзывается о деревенских знахарках. Это неожиданный штрих, если учесть, что те не владеют светом. Сельма, правда, обмолвилась, что знахарское искусство – это «другая сторона силы».
Общий вывод – история проходчика Йохана интересна и имеет отношение к нынешней ситуации, но ответов, к сожалению, не дает.
Да, и вот еще что.
Книжка, как и рукопись, описывает события, произошедшие в старом мире. В том, где Сельма – не жена барона, а ведьма.
Количество реликтов из той реальности, скопившихся вокруг Генриха, настораживает. Служебный жетон, рукопись, теперь книжка. Такое ощущение, что он их прямо-таки притягивает.
Кстати, а ведь действительно…
Пыльная тишина висела в библиотеке, книги дремали на стеллажах, Анна за своей стойкой листала какие-то каталоги, время от времени украдкой поглядывая на Генриха, а он хмурился и обдумывал мысль, которая только что его посетила.
Если разобраться, главный реликт – это он сам, непрошеный гость из другого мира. Чужак с неправильной памятью, ходячая аномалия. И эту неправильность он, судя по всему, распространяет вокруг себя как заразу.
Да, вот именно. Вещи вокруг него «заражаются» старым миром. Поэтому служебная бляха очутилась в кармане, как было и в той реальности. А книжка и рукопись вернули себе прежнее содержание.
Гм. Если так, то Генрих сам себе помешал прочесть исправленный вариант…
Этот вывод почему-то показался ему забавным. Боясь, что Анна примет его за психа, мастер-эксперт мучительным усилием сдержал смех. Он боролся с собой, как гость на поминках, вспомнивший анекдот. Скулы и челюсти онемели. В конце концов, он не выдержал – выскочил в коридор и, опершись рукой о стену, с минуту трясся в приступе беззвучного хохота.
Успокоившись, распрямился, достал платок и вытер лицо. С досадой подумал, что нервы расшатались вконец, и вернулся в библиотеку.
Ему пришло в голову, что с рукописью не все безнадежно. Если нельзя прочесть ее в новой версии, то почему бы не побеседовать непосредственно с автором? Пусть вспомнит, что ему рассказал барон.
– Фройляйн Майреген, вы не подскажете адрес Вернера Хирта? Ведь он тоже, наверное, ваш абонент.
– Одну минуту… Да, вот – аллея Доблести, сто двенадцать.
– Спасибо большое. Вы очень мне помогли. Книжку вам возвращаю, а рукопись забираю с собой. Она мне может еще понадобиться.
– Но позвольте…
– Простите, Анна.
Чувствуя себя сволочью, Генрих применил руну «феху». Наклонился к библиотекарше и, глядя ей в глаза, произнес:
– Этот разговор вы забудете. Я к вам не приходил и ничего не брал.
Повернулся и вышел.
Особняк на аллее Доблести оказался весьма неплох – если и победнее, чем у хрониста, то ненамного. Вышколенный слуга проводил Генриха в кабинет на второй этаж и с поклоном ретировался.
Хозяин поднялся из-за стола. Он был стар, а точнее – дряхл. Домашний сюртук болтался на его иссохшем теле будто на вешалке, лицо казалось приклеенной пергаментной маской, но взгляд оставался ясным. Последнее обстоятельство Генриха несколько обнадежило.
– Герр Хирт, спасибо, что согласились принять.
– Ну что вы, коллега. Я рад и даже, признаться, заинтригован. В последнее время меня не часто балуют деловыми (как, впрочем, и дружескими) визитами.
– Я, с вашего позволения, хотел бы поговорить об одной из ваших работ. А конкретнее – вот об этой.
Генрих протянул рукопись старику. Тот, полистав ее, удивленно хмыкнул:
– Надо же. Я был уверен, что она безнадежно погребена в архивах.
– Так и было до сего дня. Но я попросил ее отыскать.
– Вот как? Любопытно. С какой же целью?
– Меня интересует глава, которая касается Роберта фон Вальдхорна. Кстати, а почему рукопись не опубликовали?
– Так уж сложилось, – хозяин дома вяло махнул рукой, – момент оказался неподходящим. В политическом смысле. Некоторые из тех, про кого я тут написал, не то чтобы попали в опалу, но, скажем так, перестали считаться образцами для подражания. Роберт, впрочем, в их число не входил. Что вы хотели о нем узнать?
– В главе идет речь о его поездке в провинцию. Барон тогда посетил деревеньку под названием Дюррфельд. Я надеялся, что вы вспомните какие-нибудь подробности в дополнение к тексту.
– Что ж, давайте посмотрим. Освежу в памяти содержание.
Коллега Хирт отыскал главу, просмотрел ее по диагонали и недоуменно нахмурился. Вчитался внимательнее. Потом отложил листы и поднял на Генриха взгляд:
– Знаете, очень странное ощущение. Написано явно моей рукой, но я ничего такого не помню. То интервью с бароном как будто стерлось из головы. Хотя, поверьте, в маразм я еще не впал.
Генрих вздохнул с сожалением – похоже, и тут пустышка.
– Не беспокойтесь, герр Хирт. Слово «маразм» тут совершенно не к месту.
– Да уж, надеюсь.
– Проблема в другом, она намного шире и глубже.
– Тогда введите меня в курс дела.
– Вряд ли это имеет смысл. Не хочу вас втягивать.
– Послушайте, герр фон Рау. Вы явно находитесь в затруднении. Не знаете, как правильно поступить. А я, как вы успели заметить, маюсь бездельем. Читать и писать долго не могу – устают глаза, болит голова. Это очень обидно – я остался без любимой работы и никому не нужен. Так давайте же поможем друг другу. Вы меня развлечете, а я, может быть, сумею вам что-нибудь подсказать. Вы ведь тоже ученый и знаете, как полезно взглянуть на проблему со стороны.
Генрих подумал – почему бы и нет? Свежий взгляд и правда не помешает.
– Ладно, герр Хирт, убедили. Слушайте.
В отличие от недавнего допроса в конторе, он не стал вдаваться в детали. Изложил кратко, в общих чертах.
Реакция собеседника его удивила. Тот, дослушав, кивнул спокойно и даже несколько отрешенно. Долго молчал, уставившись куда-то в пространство. Генрих уже начал прикидывать, не пора ли тихонько смыться. Но тут старик прервал свои размышления и сказал:
– Значит, кто-то все-таки смог.
– Смог что?
– Повлиять на время. Не смотрите на меня столь озадаченно, герр фон Рау. Да, я сразу поверил вам. В конце концов, я интервьюер со стажем, и вижу, когда мне врут. Что же до сути… Видите ли, я очень много об этом думал. Сугубо теоретически, разумеется, как историк. Что с нами стало бы, если бы в прошлом что-то пошло иначе? Вернуться назад, вмешаться в судьбу, попытаться ее исправить. Меня даже удивляло, что никто из вас, светописцев, до сих пор не пытался этого сделать.
– Все считали это фантастикой. Мастеров такого уровня просто не было.
– Да, знакомая ситуация. Проблема считается нерешаемой просто из-за того, что никто за нее не брался. Но однажды приходит некий смельчак, отвергающий рациональные аргументы…
– Смельчак – это полбеды. В нашем случае пришла психопатка. Она мыслит слишком непредсказуемо. Мне за ней не угнаться, я слишком прямолинеен. Меня от этих исторических парадоксов с души воротит.
– Давайте конкретнее. От каких именно парадоксов?
– Жертвы Сельмы, убитые в той реальности, почему-то умирают и в этой. Я вам их уже перечислил. Ваш давний знакомый – профессор Штрангль…
– Да-да, бедняга Рудольф. Искренне жаль его, забавный был старикан. Так самозабвенно со мной ругался… Впрочем, простите, я отвлекаюсь. Давайте рассмотрим ваш парадокс. Который на самом деле таковым не является.
– То есть как?..
– Попробую провести аналогию. Вот, взгляните.
Хозяин кивнул на стену, где висел гобелен: пейзаж в пастельных тонах с холмами и перелесками.
– Положим, мне пришла блажь – приколотить поверх этого гобелена другой, того же размера. Вот прямо так, без изысков, крепкими большими гвоздями. Сказано – сделано. Каждый гвоздь пробивает оба пейзажа и входит в стену. Правильно?
– Да. И что?
– Сельма тоже закрепляет новый мир поверх старого. Вместо гвоздей у нее – поток света. Этот поток проходит сквозь конкретных людей. Сквозь механика, хрониста, профессора… Причем в обоих мирах. Ведь вы же помните – гвоздь прибивает оба пейзажа, а не один. Жертвы погибают и там, и там.