Владимир Прягин – Волнолом (страница 36)
– Где вас найти?
– Судя по вашему вопросу, вы в курсе, что я не в семейном особняке. Как вы, кстати, узнали? Об этом я тоже хочу послушать. Давайте сделаем так. Если вы не утратите ко мне интерес, то завтра повторите ваш фокус. Например, в полдень. И я объясню вам, куда подъехать.
Генрих прикинул – настаивать на немедленной встрече будет неправильно, можно спугнуть змею. Поэтому буркнул:
– Договорились.
Отвел взгляд, а когда снова посмотрел в зеркало, Сельма уже исчезла. Генрих сел в кресло, все еще пребывая в растерянности.
Вроде бы все получилось проще, чем он рассчитывал. Ведьма готова встретиться. Но она потеряла память – даже трюк с зеркалом ее удивил!
И как с этим быть? Ведь Сельма – единственная, кто знал, как запустилась волна. А что теперь с нее взять? Придушить? Она даже не поймет за что…
Или все-таки врет? И это тоже часть ее плана?
В любом случае, надо разбираться на месте. Если амнезия – не блеф, то он разбудит ее память насильно. Пусть даже для этого придется выжечь ведьме мозг. Ей будет больно? И поделом.
Главное теперь – самому не утратить память до завтра.
Надо что-то придумать. Сделать себе защиту – эдакий островок в океане новой истории. Руны на коже тут не помогут – Генриху сейчас, по сути, противостоит целый мир. Требуется иное решение, понадежнее.
Думаем дальше.
Островок, заповедник… Такое место, где общие законы не действуют…
Вспомнилась почему-то статья про взрыв, прочитанная накануне в газете. Расследование, домыслы, соболезнования… Что-то там было такое… Некая мелочь, способная навести на идею…
Ха, ну конечно!
Посол Зимней империи, которого там цитировали.
Посольство – это экстерриториальность. И не только в юридическом смысле. Дипломатическую миссию защищает изнутри светопись, причем не наша, привычная, а имперская – чуждая, диковатая и от этого еще более грозная. Вполне резонно будет предположить, что тех, кто сидит за стенами, внешние пертурбации не коснулись.
Иначе говоря, посольские – до сих пор в старом мире.
Любопытно, как они восприняли то, что сейчас творится вокруг? Строчат, наверно, донесения в поте лица – туда, за Белую реку…
Рассказ Генриха их, надо полагать, заинтересует.
Как с ними связаться? Позвонить отсюда в посольство?
Генрих с сомнением покосился на телефон.
А если они узнают, откуда идет звонок? У них же, по слухам, шпионы всюду – от резиденции канцлера до канализационного треста. Наверняка и на коммутаторе тоже. Вот и выяснят, что квартира принадлежит конторе. Не примут ли за хитрую провокацию? Да и сама контора тоже пожелает проверить, что тут за разговоры.
Нет, лучше звонить с почтамта.
– Площадь Равноденствия, центральная почта, – сказал Генрих извозчику.
– Путать изволите, сударь. Коли центральная, то площадь Бертрады.
– Бертрады? С каких это пор?
– Так лет пятнадцать уже, поди, а то и все двадцать будет. Как молодой король-то пришел, так и переназвали. А и правильно, я считаю. С нее, с Бертрады, все и пошло. Ну и с сынков ее, известное дело…
Новости топонимики Генрих воспринял стоически – начал уже привыкать, что в мире, рожденном по воле Сельмы, древние герои в почете.
Сам почтамт, впрочем, не изменился – монументальное здание с контрфорсами, пинаклями и высокой угловой башенкой. Генрих вошел, огляделся. Кабинок с телефонами оказалось немного, и все они были заняты. Зато внимание привлекла длинная стойка, усеянная темными искрами. Приблизившись, Генрих рассмотрел подложки для светописи.
Еще одно новшество? Высокое искусство стало ближе к народу?
– Желаете бланк? – осведомился молодой клерк. – Какой вам – приватный, административный, посольский?
– Посольский, будьте добры.
– Стандартный? Двадцать пфеннигов.
– А если вон тот, высокой важности?
– Десять марок.
«Неслабо», – подумал Генрих. Это, наверное, чтобы всякая голытьба не отвлекала заграничных господ. Ну, ему-то сейчас не до экономии.
Слева на бланке были перечислены в столбик названия стран, чьи посольства имелись в столице Девятиморья. Зимняя империя значилась первой в списке. Взяв перо, Генрих поставил жирную галочку. Правее были пустые строчки, чтобы вписать непосредственно текст послания.
Он задумался. Читает ли контора («двойка», «тройка» – не важно) эти депеши? По идее, должна, но без особого рвения – вряд ли там всерьез ожидают, что шпионы и прочие изменники Родины будут пользоваться официальными бланками. И все же осторожность не помешает. Надо сформулировать похитрее, в манере баснописца Эзопа.
Хотя…
Генрих усмехнулся. Правда, которую он собирается изложить, сама по себе настолько невероятна и похожа на горячечный бред, что нет смысла рядить ее в одежды иносказаний. Скорее, наоборот.
Он вывел: «Его превосходительству чрезвычайному и полномочному послу Великой Зимней империи лично в руки».
Ниже: «Ваше превосходительство! Имею честь сообщить Вам наивернейшие сведения из надежных источников. Королевский советник барон фон Вальдхорн – мертвец, который дерзновенным и возмутительным образом выдает себя за живого…»
Глава 5
Генрих сделал паузу, подбирая формулировку, и застрочил снова: «…каковое обстоятельство вынуждает меня немедленно покинуть Девятиморье, ибо оставаться в стране, захваченной нежитью, решительно невозможно. Покорнейше прошу об убежище и лелею надежду, что оное будет мне предоставлено в кратчайшие сроки. Время мое уже на исходе – цепные псы режима идут по следу. В совершеннейшем почтении лично к вам и к Великой Зимней империи пребывая, с нетерпением жду ответа. Г. ф. Р. (полное имя, по понятным причинам, указать не могу)».
Поставив точку, он удовлетворенно кивнул. Теперь любой чиновник конторы, прочтя это, моментально уверится, что автор – очередной недолеченный идиот из тех, что так любят писать в газеты и бюрократические инстанции. Нет, в самом деле, получилось душевно – особенно «псы режима» и все эти прилагательные в превосходной степени, торчащие в каждой фразе. Надо было, кстати, написать не «дерзновенным», а «дерзновеннейшим», ну да ладно.
Зато сотрудник дипмиссии, проверяющий входящую светопочту, должен сообразить, что дело серьезное, и доложить начальству. Они-то в посольстве сохранили память и знают, что воскресший барон – не фигура речи.
Все, отправляем.
Строчки мигнули, проваливаясь в чернильную полынью, и поблекли. Теперь сомневаться в правильности решения уже не имело смысла. Осталось ждать результата. Генрих прикинул – ответ либо придет сразу, либо его не будет вообще. Если первое – значит, клюнули, если второе – сочли уловкой конторы и не захотели связываться. То есть подождать нужно с четверть часа. Ну, максимум полчаса. За это время успеют принять решение – Генрих ведь ясно дал им понять, что пребывает в цейтноте.
Ему ответили через двенадцать с половиной минут.
На бланке проступили аккуратные буквы: «Милостивый государь, с прискорбием вынуждены уведомить, что Вы обратились несколько не по адресу. Учреждение, где Вам наверняка окажут скорейшую и квалифицированную помощь, расположено на Кедровой аллее. Советуем не откладывать, дабы не усугублять ситуацию. Искренне Ваш, старший письмоводитель В.М. Лопатин».
«Тонко», – подумал Генрих. Каждая собака в городе знает, что на Кедровой аллее находится посольство Вест-Альбиона, а в противоположном ее конце – психиатрическая лечебница. Податель прошения волен сам выбирать, куда именно его посылают. А для стороннего наблюдателя все выглядит так, будто посольский клерк, озверев от скуки, решил немного похулиганить.
Но фраза: «Советуем не откладывать» – явный намек на то, что Генриха поняли и ждут для беседы прямо сейчас. Надо добраться до аллеи, а там его встретят или дадут подсказку. Хочется, по крайней мере, надеяться.
Сунув исписанную бумажку в карман, Генрих снова вышел на площадь. Извозчик, который его привез, был все еще здесь – с кем-то увлеченно трепался.
– На Кедровую. И желательно быстро. Полмарки сверху.
Ехать было достаточно далеко, зато по прямой. Если имперские шпионы действительно так всесильны, как о них говорят, то уже успели установить, что письмо он отправил с центральной почты. А значит, нынешний маршрут Генриха для них очевиден. Тем лучше – не разминешься.
Страха он не испытывал – скорее, бодрую, веселую злость. Ощущение жизни переполняло его, будто вместе с чернильным даром вернулись утраченные эмоции. Казалось, двадцать последних лет, заполненные бессмыслицей и хандрой, стыдливо скукожились, закатились иссохшим огрызком в дальний уголок памяти, и Генрих снова стал молодым. Ожил, почти как те мертвецы.
Морозный воздух пьянил, небо синело над головой. Каменные туши домов ластились друг к другу, терлись боками. Предвечерняя позолота осыпала деревья.
Светловолосую даму, ждущую кого-то у перекрестка, он приметил издалека, что было неудивительно – в таком наряде, как у нее, трудно затеряться среди прохожих. Платье, укороченное настолько, что даже Сельма удавилась бы, наверное, от зависти; легкая шубка с фантастическим голубоватым отливом; необычно высокие, почти до колен, сапоги с меховой оторочкой на голенищах. Она стояла, нахохлившись, скрестив тонкие ножки, и не обращала внимания на спешащих мимо людей.
А еще Генрих, подъехав ближе, рассмотрел у нее в руках сиреневый шарик чертополоха.
– Стой! – гаркнул он кучеру.