Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 193)

Следы такого использования текстов, предшествовавших сказкам, сохранились и по сегодняшний день у многих народов. Это отмечено уже западноевропейской наукой[992]. У нас вопрос этот впервые был затронут в работе В. Н. Харузиной «Время и обстановка рассказывания повествовательных произведений народной словесности»[993], но широкое освещение получил в замечательной работе Д. К. Зеленина «Религиозно-магическая функция фольклорных сказок»[994]. Зеленин заметил существующую у некоторых народов сезонность в рассказывании сказок. Иногда сказки можно рассказывать летом, запрещается рассказывать зимой. Известны запреты на рассказывание сказок в ночное время. Зеленин показал охотничью основу этих запретов, сохраненную и переосмысленную в таких, например, запретах, как «Летом нельзя говорить сказки, овцы падают», показал, что сказка некогда имела значение оберега, заклинания и составляла часть обряда.

Однако в настоящее время на русской почве такие запреты возможны только как реликты и не ими определяется характер жизни сказки. Если мы можем говорить о ритуальном происхождении сказки, то почти ничего не известно о ритуальном ее исполнении и об историческом развитии этих форм исполнения. Между тем исследование, произведенное Зелениным, наводит на мысль, что не только функция сказки стоит в связи с ранним производственно-магическим использованием сюжета и акта рассказывания, но что и исполнитель был не любой человек, а принадлежал к известной профессиональной касте (см.: И. Л. Бродский. «Следы профессиональных сказочников в русских сказках»). Однако, как уже указано, к настоящему времени сказка освободилась от обрядовых связей, и рассказывание превратилось в чистый акт художественного творчества и свободно от ограничений и запретов более ранних стадий развития.

Очень скудны наши сведения о бытовании сказки в Древней Руси. Известны церковные запреты на рассказывание сказок, приведенные нами выше. Они свидетельствуют о том, что сказка существовала и что рассказывание практиковалось настолько широко, что требовалось вмешательство церковных властей. Церковь чуяла в этом рассказывании грех, причем грех состоял не только в развлекательном характере сказки, церковь ощущала в ней враждебное мировоззрение: рассказывание сказок в проповеди Кирилла Туровского упоминается наряду с верованием в волхование, в гадание по птичьему пению и проч.

Сведений о бытовании сказки этого времени немного. Богачи держали сказочников, которые рассказывали им сказки от бессонницы (XII век). Несомненно, что сказки рассказывали скоморохи, в том числе сказки «срамные». Сказочников держали цари. Иван Грозный держал трех слепых сказочников, которые рассказывали ему по сказке при отходе ко сну. Сказочника, называемого Иваном, держал царь Василий Шуйский. Известны сказочники царя Алексея: Клим Орефин, Петр Сапогов, Иван Путятин. Это первые имена русских сказочников. Из приходно-расходных книг видно, что вознаграждение они получали обувью, кафтанами, сукнами [995]. Позднее сказочники известны были и в помещичьем обиходе (см., например, об Арине Родионовне, няне Пушкина, у Азадовского) Но все эти данные еще ничего не говорят нам о формах бытования сказок в народной среде.

Надо признать, что, несмотря на большую собирательскую работу и то внимание, которое у нас уделяется исполнителю, вопрос этот все же еще не изучен исчерпывающе. Такая недостаточность зависит от методов собирания. Обычно собиратель, явившись на место, ищет сказочника. Если поиски успешны, собиратель идет к нему или, наоборот, сказочник приходит к приезжему и собиратель работает с ним, т. е. записывает от него. Покончив с одним, собиратель обращается к другому. Что при таком способе мы ничего не узнаем о естественных формах бытования сказки, это очевидно. Что личность собирателя, «барина» или «ученого» из города, влияет на содержание сказки, также несомненно. Так, по наблюдениям братьев Соколовых, при оплате исполнителя по времени сказки выходили длинными, при оплате поштучно – короткими. По наблюдениям Н. П. Гринковой, члены семьи бывают недовольны, когда работника отрывают от труда и записывание затягивается. При таких условиях исполнитель будет торопиться и комкать, лишь бы отделаться от назойливого и непрошеного гостя. Нужен большой такт, умение подойти к человеку, чтобы получить полноценный материал. Идеальным нужно признать случай, когда рассказывают по собственной инициативе, в естественной обстановке и когда исполнитель не знает, что его записывают. При всех этих и других трудностях, о которых знают собиратели, все-таки собран уже достаточный для некоторых выводов материал.

По наблюдениям А. И. Никифорова, есть профессии, которые способствуют исполнению сказки. «У целого ряда профессий взрослого населения северной деревни мы встречаем сказку как средство облегчения труда путем создания вокруг работающего общества. Таковы многие ремесленники: портные, сапожники, плотники, катальщики обуви, печники. Большинство из них к тому же наиболее подвижная часть крестьянства: портные, например, работают не у себя на дому, а у клиентов. Биографии сказочников в сборниках Н. Ончукова, Д. Зеленина, братьев Соколовых в моем собрании сказок определенно подтверждают, что названные профессии нередко дают хороших сказочников. Один из многих сказочников Заонежья, печник Рябов прямо говорил: „Люблю сказки сказывать за работой. Легче, веселее работается – народ соберется, слушает, и делу спорчей“» (Никифоров, 1938). Таким образом, сказка сопутствует труду. Это одна из форм ее существования. При медленном темпе жизни и кустарном характере работы в старой деревне сказки должны были носить протяжный, медлительный характер, и это должно было сказаться и на тексте, и на стиле исполнения. Такая форма бытования ведет к обработке деталей, к медленному, размеренному течению сказки, с паузами и остановками.

Есть работы, в которых бывают вынужденные, длительные перерывы, и невольный этот досуг заполняется сказками.

Такой была в условиях Севера работа лесорубов. Короткие зимние дни и длинные темные ночи, ночевки далеко от дома в лесных избушках – в этих условиях дорого ценилась сказка. По свидетельству А. И. Никифорова, хорошего рассказчика освобождали от части работы, делились с ним доходами за вечерние и ночные часы рассказывания. Такие же условия вынужденного досуга создаются при сплаве леса по длинным северным рекам, когда сплавщики на плотах коротают время за рассказыванием сказок. Рыбный промысел также ведет иногда к перерывам в работе вдали от дома, заполняемым рассказыванием сказок. То же – при охотничьем промысле. Зеленин наблюдал рассказывание сказок на мельнице в ожидании помола. Короче говоря, северные промыслы создают благоприятную почву не только для жизни сказки, но и для ее культивирования. Среда в этих случаях исключительно мужская. Она может тяготеть к новеллистической, забавной, острой, балагурной сказке, но не исключен интерес и к сказке волшебной. Между аудиторией и исполнителем создается теснейший контакт. Исполнитель своим мастерством захватывает аудиторию и, в свою очередь, подвергается ее одобряющему воздействию и влиянию. Жадность, с которой его слушают, его вдохновляет, и он проявляет высшую степень своего мастерства.

Может быть, этим отчасти объясняется, что русская сказка живет преимущественно в мужской среде. Преимущественно, но не исключительно. Есть и женские профессии, способствующие исполнению сказок. Такова профессия доярок, если скот выгоняется далеко от дома и не возвращается на ночь домой. Доярки, как и лесорубы, ночуют в лесных избушках и кроме женских разговоров развлекают себя и сказками. На «посиделках» прях также не только поются песни, но и рассказываются сказки.

Особой областью женской сказки являются сказки нянек и бабушек для детей. Знание сказки и любовь к ней прививается с детства. Деревня прекрасно знает не только развлекательное, но и воспитательное значение сказки. Никифоров утверждает наличие особого жанра детской сказки и определяет его не только по репертуару (сюда входят преимущественно кумулятивные, сказки о животных и такие, где героями являются дети), но и по способу исполнения: такие сказки разыгрываются, богаты песенными вставками и отличаются ритмичностью и особым стилем. Дети легко воспринимают и прекрасно передают такие сказки. В собрании Карнауховой и Никифорова некоторое количество сказок записано от детей.

Наконец, в условиях больших расстояний нашей страны и иногда затруднительности сообщений сказка сопутствовала некоторым видам передвижений. Известна не только ямщицкая песня, но и ямщицкая сказка. По наблюдениям Никифорова, путь гуртовщика – погонщика скота, пастушьи переходы – все эти формы труда как раз очень охотно и часто сопутствовались рассказыванием сказки (Никифоров, 1938).

Есть, однако, и такие виды труда, которые не только не способствуют, но, наоборот, затрудняют и тормозят развитие сказки. Это – земледельческий труд, требующий величайшего напряжения всех сил, и женский домашний труд по ведению хозяйства. Может быть, отчасти этим объясняется большее фольклорное богатство Севера с его промыслами сравнительно с земледельческими центральными областями, где сказка возможна только в краткие периоды отдыха, в праздники, когда не работают. В таких случаях собираются в избах иногда по полу и возрасту, и здесь наряду с обычными крестьянскими беседами процветает и сказка.