Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 185)

Я привел краткий вариант сказки. Есть более пространные редакции повести и версии сказки, в которых и петух и лиса цитируют Священное Писание и по-своему толкуют его. Эта сказка – сатира.

Моралистические сказки. Я хотел бы указать на тот вид народной прозы, который имеет к сказкам самое близкое отношение. Я имею в виду рассказы о страшных грешниках, которых постигла кара. Если о сказках народ всегда знает, что они выдумка, которой нельзя верить, но которая доставляет большое удовольствие, или, выражаясь академически, эстетическое наслаждение, то рассказы о грешниках выражают какую-то очень близкую народу и совершенно реальную правду, настолько сильную, что вопрос о вере или неверии в то, что рассказывается, не может быть даже поставлен. Народ верит в правду этих рассказов, рассказывает их с чувством ужаса и благоговения, не задумываясь о том, могут ли такие события происходить в действительности или нет, хотя события, о которых повествуется, так же несбыточны, фантастичны и невероятны, как те, о которых рассказывает сказка. Примыкая к сказкам, они своим идейным складом близки к легендам и образуют как бы промежуточное звено.

Русский крестьянин всегда отличался высокими моральными требованиями к себе и другим и всей силой своего существа порицал те пороки, которые имелись в крестьянской среде. При всей нищете и трудности своего существования он внутренне жил идеалами как высшего мировоззренческого порядка, так и идеалами житейскими. Эти идеалы касаются, например, семьи. Семья есть как бы первичная ячейка общественной и трудовой жизни крестьянина, и у него очень ясное представление о чистоте и нравственных нормах семейной жизни и семейных отношений. Неладная, недружная семья – не только бедствие, но и тяжкий грех. Эта неладность бывает внешне скрыта, но мудрым, старым и чистым людям она открывается как видение. «Ходил по миру старенький старичок и попросился ночевать к одному мужику» – так начинается сказка-легенда «Ночные видения» (тип 840, Аф. Легенды 17 а, в). Его пускают. Семья спит, а старец видит: между хозяйским сыном и его женой лежит змея и дышит на них; на жене другого сына сидит кошка, «на мужа рот разинула». Эти видения означают, что супруги друг на друга вражду имеют. Кошка означает, что «хочет жена мужа извести». Между младшим сыном и его женой лежит младенец – у него с женой благодать. Имеются очень интересные варианты и детали. В одном из вариантов прохожий видит, что в клети, где спит старший сын, «дубинка бьется от полу до самого потолка». Но это «бьется-то не дубинка, а ум-разум». «Это оттого, что хочется ему большаком (т. е. старшим в семье) быть». Комнаты в такой семье полны гадов: змей, лягушек, ящериц. Прохожий уходит ночевать на гумно. Но здесь он слышит, что в сене кто-то стонет. Это оттого, что сено ворованное. Мужик скосил чужой участок. От такого сена скотина будет дохнуть. Он ложится под снопами, но тут он тоже слышит голос, который говорит о том, что нерадивый хозяин нечисто собрал со своей полосы колосья – много оставил зерна. Так в символических образах раскрывается неприглядная жизнь неладной крестьянской семьи: вражда между отцом и сыном, вражда между супругами, воровство, нерадение в труде – вот что невидимо для глаза кроется за якобы мирной жизнью такой семьи.

В этом рассказе грешники не несут наказания. Уходя, странник раскрывает хозяину свои видения и поучает его, как жить. Рассказу присущ некоторый аллегоризм, который характерен не для сказок, а для легенд.

‹Посмотреть вариант Смирнова [964].›

Но есть и более страшные рассказы о преступлениях между членами одной семьи – не только между супругами, но между родителями и детьми.

‹Сюда 765 А*, 779 В*.›

Один из таких рассказов начинается так: «В некотором селе девушка полюбила одного парня и забеременела от него. Когда пришло время, то она тайно родила живого ребенка, снесла его в лес и там зарыла в землю». По языковому стилю эта запись производит впечатление пересказа, сделанного интеллигентом. Тем не менее подлинность сюжета несомненна. Повествование развивается следующим образом: девушка беременеет трижды, и трижды она закапывает живых детей. После третьего раза, возвращаясь домой, она вдруг чувствует, что на нее наскочили три змеи. «Две из них живо поползли по груди и присосались к соскам грудей и начали жадно, захлебываясь, сосать молоко, не успевая проглатывать, – молоко с кровью капало у них изо рта». Третья обвивается вокруг шеи. Они чередуются. Насосавшись, все обвиваются вокруг ее шеи. Отнять их невозможно, и девушка ходит, прикрывая их платком. Рассказ кончается тем, что она кается в своем грехе и ходит странствовать по монастырям.

Виновными могут оказаться и дети. Ончуков записал сказку «Жадные сыновья» (тип 779 С* Онч. 280). Три сына делятся, никто из них не хочет брать престарелую мать: «а матки никому не надо». Братья живут и едят вместе, «а ни который мать за стол не садит, мать лежит на печке». Приходит в избу старичок нищий. Это в сказках такого характера всегда носитель правды и каратель, облеченный какими-то высшими силами. Он слышит, как старуха восклицает: «Господи, хоть бы мне смерть послал». Старик предлагает братьям продать ему мать – она у них лишняя. Сыновья очень рады. Они выводят ее, двое под руки, третий сзади. Когда они хотят отпустить руки, то не могут этого сделать: «старуха к ним приросла».

Другой порок, характерный для крестьянина, – это скупость. Для русских крестьян она, может быть, менее типична, чем для крестьян немецких и французских (достаточно вспомнить некоторые крестьянские рассказы Мопассана). Скупость вызывается бедностью. Однако, несмотря на свою бедность, настоящие крестьяне презирают лихоимство, жадность и скупость и делают героями своих рассказов бескорыстных бедняков, а стяжателей подвергают насмешке и уничижению. В сказке «Убогий» (тип 750*, 1, Аф. 347) герой – мужик Нестёрка, у которого детей шестерка. Ему нечем жить. Он погружает своих детей в телегу и едет побираться. По дороге он встречает убогого, нищего без ног, и берет его с собой. Они выпрашиваются ночевать в богатую избу. Хозяйка велит детей уложить под лавку, а безногого посадить на полати. Приезжает хозяин: «Что за людей напустила?» – «Это нищие, ночевать выпросилися». – «Нужно было! И на улице б ночевали!» К ужину нищих не зовут, они питаются сухой просвиркой. На дворе стоят хозяйские возы с добром, лошади заложены и жуют овес. Ночью убогий уговаривает Нестёрку уехать. Тот погружает своих детей в телегу и едет. И происходит чудо. Лошади, запряженные в возы с добром, сами трогаются и идут с возами за Нестёркой. Происходит и второе чудо. Убогий посылает Нестёрку обратно, так как он забыл рукавицы. «Пришел Нестёрка – а того дома как не бывало, сквозь землю провалился! Одне рукавицы на печном столбу уцелели». Убогий объясняет, что эти возы – неправедно нажитое добро. «Возьми себе эти 12 возов со всем, что есть», – говорит убогий и исчезает с глаз.

Так крестьянин выражает свою мечту о перераспределении богатств. Богатый и скупой уничтожен, а имущество достается бедняку. Правда, крестьянин смутно понимает, что такое перераспределение еще не означает справедливости. Есть рассказы, в которых разбогатевший бедняк сам становится кулаком и начинает притеснять бедных (тип 751 C*; см. 122, 262).

Чисто по-крестьянски скупой наказывается не при жизни, а после смерти. Есть рассказ «Смерть скупого» (тип 760 А,* Аф. 370). Этот рассказ уникальный. Он имеется в единственной записи у Афанасьева. Рассказ очень короток, приведу его полностью: «Жил-был скупой скряга, старик; имел двух сыновей и множество денег; послышал смерть, заперся один в избе и сел на сундук, начал глотать золотые деньги и есть ассигнации и так покончил свою жизнь. Пришли сыновья, положили мертвого под святые иконы и позвали дьячка читать псалтырь. Вдруг в самую полночь является в образе человека нечистый, поднял мертвого старика на плечо и сказал: „Держи, дьячок, полу“. И начал трусить старика: „Деньги твои, а мешок мой!“. Понес его, и невидим стал». Рассказ этот кое в чем производит впечатление пересказа, сделанного записавшим его («в образе человека», «имел двух сыновей и множество денег»). Однако сюжет, несомненно, подлинный. Рассказ записан в Саратовской губернии. Образ скупца, запершегося в избе и глотающего монеты и ассигнации, передает последнюю, ужасающую степень страшного порока и дан с огромной художественной силой.

Глава V

Кумулятивные сказки

Общая характеристика кумулятивных сказок

Как мы видели, выделение в особый разряд волшебных сказок, произведенное еще Афанасьевым, оправдывается анализом этих сказок. Афанасьев шел чисто интуитивным путем, современное же выделение основывается на изучении внутренних структурных признаков сказки и может быть произведено с достаточной научной точностью.

По признаку особенностей структуры следовало бы выделить и другие виды сказки, но сделать это мы сейчас еще не можем, так как эти структурные особенности других видов сказок недостаточно изучены.

Есть, однако, один, правда, не очень обширный вид сказок, которые обладают настолько специфическими композиционными и стилевыми особенностями, что выделение их в особый разряд не вызывает никаких сомнений. Это так называемые кумулятивные сказки [965].