Владимир Пропп – Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Русская сказка (страница 175)
Это подтверждается материалами Античности. В Античности реалистические сказки имели самое широкое распространение, чему есть целый ряд прямых и косвенных свидетельств. Об этом имеется ряд специальных исследований как в русской, так и западноевропейской науке. Больте и Поливка в своих «Примечаниях к сказкам братьев Гримм» дают богатый перечень сказочных мотивов, в том числе мотивов фарсового характера, сохраненных в античной литературе (Bolte, Polivka, IV, 116).
Отражением новеллистической народной сказки является и комедия. Фольклором пронизано творчество Аристофана. Как справедливо указывает Бедье, мы знаем только незначительную часть античной комедийной литературы. Если бы мы знали ее полностью, мы могли бы более смело утверждать, что античная комедия – это «фаблио, превращенные в действия». Несомненно также, что в Античности уже процветала веселая сказка эротического содержания, каковая и сейчас еще живет в нашей деревне. О том, что в Античности широкое хождение имели анекдоты, мы знаем из древнегреческого собрания анекдотов Гиерокла – александрийского ученого V века. Сообщенные им анекдоты не имеют соответствий в русском фольклоре, но имеют их в западноевропейском (например, анекдот о глупце, желавшем увидеть себя, каков он во сне, и закрывшем глаза перед зеркалом, засвидетельствован в Англии в XVII веке). Зато у Гиерокла, как и у других писателей, мы встречаем рассказы о глупцах, соответствующих нашим пошехонцам. Глупцами в древности слыли жители города Абдеры (абдериты). В блестящих и культурных Афинах славой недалеких пользовались жители несколько захолустных Фив. Вопроса о сказке при родовом строе и в Античности мы касаемся только в самых общих чертах – мы изучаем русскую сказку. C этой точки зрения нам важнее посмотреть, каковы сказочные традиции Средних веков.
В Средние века записывать сказки никому не приходило в голову. В России культура носила преимущественно клерикальный характер, и до XVII века сказка в литературе не отражалась. Тем не менее нет никаких сомнений, что наряду с церковной литературой, наряду с житиями, апокрифами и нравоучительными повестями, а частично в противоположность этой литературе были в обращении веселые реалистические по своему стилю сказки. Об этом мы можем судить по некоторым косвенным данным, а также по аналогии с Западной Европой, где свидетельств о бытовании сказки имеется больше. У нас подобные сюжеты известны с X века (рассказы о мести Ольги и др.).
Клерикальный характер культуры раннего Средневековья препятствовал письменному, литературному, собственно художественному использованию сказочных сюжетов как в Западной Европе, так и у нас. Дело меняется в Европе с наступлением эпохи Ренессанса, у нас – в XVII веке. Правда, прямых записей еще нет, но каковы были народные традиции в Средние века, мы все же можем судить по богатейшей новеллистической литературе начиная с XIV–XV веков, литературе, которая в своей основе в очень большой части фольклорна. В позднем Средневековье бытовая сказка в Западной Европе, как и у нас, имела хождение не только в крестьянской, но и городской среде, в средних и высших сословиях. Распространителями ее были странствующие исполнители: жонглеры во Франции, шпильманы в Германии, менестрели в Англии, скоморохи у нас. Именно они были передатчиками веселых рассказов, вошедших в литературу европейских стран. Стихотворные обработки таких рассказов во Франции получили название «фабло», или «фаблио», в Германии – «шванки», в Италии – «фацеции», термин, который перешел к нам. Эти названия охватывают главным образом шуточный жанр («Беспечальный монастырь» – 61 литературная обработка, древнейшая относится к VIII веку). Этот жанр представлен в Италии знаменитой «Книгой фацеций» Подджио [951], книгой, которая издавалась и которой подражали неоднократно. В Германии начиная с XV века появился целый ряд сборников. Наиболее значительными собраниями шванков являются собрания Паули [952]. Наиболее крупное из этих собраний – Ганса Вильгельма Кирхгофа (в семи томах)[953].
Сказки переходного характера
Перехожу теперь к рассмотрению тех русских бытовых, новеллистических, или реалистических, сказок, которые зафиксированы в научных сборниках, начиная с Афанасьева и его немногочисленных предшественников.
Тут возникает одна большая трудность. Любое рассмотрение, как строго научное, так и научно-популярное, требует предварительной классификации, распределения или разбивки материала по каким-то группам. Между тем бытовая сказка изучена еще так мало, что дать безукоризненно правильное распределение пока невозможно. Мы ограничимся поэтому разбивкой материала по сюжетно-тематическим группам. Такое распределение удобно, так как оно дает наглядное представление о том, какие сюжеты бытовой сказки обращаются в народной среде. Мы остановимся на главных из них, на наиболее популярных и распространенных. Состав новеллистической бытовой сказки чрезвычайно пестр и разнообразен и допускает различные способы деления и классификации. Изучение по сюжетам – только один из способов решения этого вопроса. Но нельзя также оставить в стороне, игнорировать и вопрос о композиции.
Изучая сказки по их композиции, мы обнаружим, что в числе новеллистических сказок есть такие, которые весьма близки к волшебным. Они составляют как бы переходную, или смежную, группу. Граница между волшебными и новеллистическими сказками здесь чисто условная, она должна рассматриваться не как формальная граница, а как историческая, как результат длительного процесса перерождения одного вида в другой. Морфологическое родство между некоторыми новеллистическими и волшебными сказками позволяет утверждать и происхождение этой группы сказок из волшебных. Короче говоря, в числе бытовых сказок есть такие, которые построены по той же композиционной схеме, что и волшебная сказка, с тем лишь отличием, что в них нет ничего сверхъестественного, волшебного. Вот несколько примеров таких переходных сказок.
Возьмем сказку «Приметы царевны» (тип 850, Аф. 238). В афанасьевском варианте царь кличет клич, что он отдаст свою дочь за того, «кто узнает на моей дочке приметы». Мы по форме узнаем типичную трудную задачу, характерную для волшебных сказок, хотя в содержании задачи нет ничего сверхъестественного или волшебного. Задачу решает Ванька, сын мужика, который добыл волшебную дудочку – гусли-самогуды. Мы узнаем волшебный предмет. Этот волшебный предмет дал ему старик, которому он оказал услугу. Он пасет свиней, а свиньи под эту дудку пляшут. Еще до того, как царь кличет клич, Ваньку видит царевна и просит его продать ей одну из свинок. «Пастух, пастух, продай мне свинку!» – «У меня свинки не продажные, а заветные». – «А какой завет?» – «Да коли угодно, царевна, свинку получить, так покажи мне свое белое тело до колен». «Царевна подумала-подумала, поглядела на все четыре стороны – никого нет: приподняла до колен платье, а у ней на правой ноге небольшое родимое пятнышко». Таким образом, задача разрешается еще до того, как она задается. Аарне, а вслед за ним Андреев и Томпсон, относят эту сказку к разделу, который они называют «новеллистическим». Действительно, сказка носит новеллистический характер. Но мы называем такие сказки новеллистическими, или бытовыми. Бытового же в ней ничего нет. Композиция ее типична для сказок волшебных: трудная задача решается при помощи волшебного средства, что приводит к браку с царевной. Определение Аарне мы должны признать явно ошибочным: эта сказка с одинаковым успехом может быть отнесена и к новеллистическим, и к волшебным, но ближе она именно к сказкам волшебным.
Могут быть и более сомнительные и трудные случаи. Такова, например, сказка «Неразгаданные загадки» (тип 851, Аф. 239). Царевна берется отгадать все загадки, какие ей будут задаваться. Чьи загадки она отгадает – тому снесет голову, а кто задаст ей неразрешимую загадку – за того она пойдет замуж. Это опять трудная задача. Решает ее Иван-дурак, младший из трех сыновей. Он отправляется, не имея ничего готового. По дороге он видит, что лошадь забралась в овсяное поле и топчет его. Он выгоняет ее кнутом и говорит себе: «Вот загадка есть». Загадку он задает так: «Ехал я к вам, вижу на дороге добро (т. е. овсяное поле), в добре добро же (т. е. лошадь): я взял добро-то (т. е. кнут), да добром из добра и выгнал: добро от добра и из добра убежало». Он задает и другую аналогичную загадку, и царевна вынуждена выйти за него замуж. Для нас связь с системой волшебной сказки совершенно очевидна, хотя она отстоит от волшебной сказки дальше, чем сказка «Приметы царевны». Мы опять имеем трудную задачу, ее разрешение и брак крестьянского сына с царевной. Правда, здесь нет волшебного средства и вообще в ней нет ничего волшебного: герой разрешает задачу при помощи своего ума, своей смекалки. Тем не менее и эту сказку мы не можем целиком отнести к новеллистическим. Три брата и женитьба дурака на царевне представляют собой типичные композиционные элементы волшебной сказки, и безоговорочное отнесение этой сказки к разряду новеллистических вряд ли правильно.
То же можно сказать о сказке «Муж на свадьбе жены» (тип 974). Муж надолго покидает жену, уезжает. Находясь в отсутствии, он (иногда чудесным образом от птиц, от коня) узнает, что жена его собирается выходить замуж за другого, и спешит домой. В некоторых вариантах его молниеносно доставляет на своей спине леший или черт. В других вариантах, однако, чудес никаких нет. Он случайно попадает домой именно ко дню новой свадьбы своей жены. Прибывает он неузнанным в облике нищего странника или певца. По разным приметам жена его узнает, нового жениха прогоняет. Это всемирно распространенный сюжет. Он лежит в основе «Одиссеи»: Одиссей возвращается домой в тот момент, когда Пенелопу осаждают женихи. Этот же сюжет составляет содержание былины о Добрыне и неудавшейся женитьбе Алеши. К этому же сюжету восходит сказка «Ашик-Кериб», обработанная М. Ю. Лермонтовым. На этот сюжет имеется прекрасное исследование акад. И. И. Толстого [954]. Сравнение материала в международном масштабе не оставляет никаких сомнений в том, что перед нами отнюдь не бытовая сказка (ср. еще: «Царевна в подземелье» (ATh 870, Сд. 66); «Евстафий Плакида» (ATh 931, II, ЗВ 29); «Балдак Борисьевич» (ATh 946, Аф. 180); «Жених-разбойник» (ATh 955, Аф. 200) и др.).