Владимир Пронский – Ангелы Суджи (страница 54)
Александр Харук знал о смене ротного, но что это кому-то даёт. Ничего. Поэтому и не спешил утверждаться за счёт сержанта. Он ничего в нём не заметил отрицательного с первых минут: знающий, инициативный, когда необходимо. Правда, склонен к отстаиванию своей подчас сомнительной правоты, но это до принятия решения непосредственным командиром, когда же получен приказ ‒ здесь он стопроцентно исполнителен, но и исполнительность у него двоякая. Вот взять вчерашний случай с женщиной, погибшей от рук снайпера противника. Вроде согласился отпустить её, будто он командир во взводе, а сам, наверное, фигу держал в кармане. И ещё ему явно не понравилось, что кто-то говорил с женщиной по-украински. «Ну, говорил я. И что? ‒ сам себе задавал вопрос Александр. ‒ Если ей так было удобнее общаться. Нам что, брать пример с нацистов? Нет, брат сержант, в таком случае нам с тобой не по пути. И вполне понятно твоё подковёрное шипение ‒ не нравится тебе ходить под моим командованием, только и всего. Привык сам быть командиром, хотя и мелким, но всё же. Но это, как говорится, кто на кого учился, хотя и это не совсем верно: если нет в душе понятия сопричастности, то никакое образование не спасёт, а подчас лишь принесёт «многие печали», как говорит мой отец-украинец. И беда наша теперь в том, что мы ищем врагов вокруг себя, и находим, надо признать, потому что их много в военное время, но это всё же другой разлив, а уж чтобы вот так выказывать себя ‒ это уже явный перебор, дорогой сержант. Да, старший, извиняюсь! Так что твоя душа мне стала очень понятна. Для этого даже не понадобилось долго общаться. Как говорила моя русская мама: «Сову видно по полёту». Выражение народное, поэтому оно очень верно помогает определить: кто есть кто. И сам я себя считаю наполовину русским, наполовину украинцем, но воюю за Россию, потому что родился в ней, вырос, получил образование и всё это вполне согласовывается с этой темой».
На эту тему, которую неожиданно нашёл для себя Харук, он более не хотел рассуждать, вполне понимая, что в ней много личных амбиций, даже и не амбиций ‒ на фронте не до них. На фронте одна амбиция: внятно сказать: «Так точно!», «Слушаюсь!» ‒ вот эти амбиции и необходимо исполнять. Поэтому сейчас не то время, чтобы заниматься отвлечёнными размышлением. Со временем всё станет понятным, кто есть кто, а сейчас перед ними стоят иные задачи.
Остатки дня прошли в относительном спокойствии, если не считать охоты на дронов, но и они вскоре почти пропали, когда их водители поняли, что в этой деревне теперь появилась новая забава у бойцов. Зелени на деревьях к этому дню вполне хватало, за каждым кустом можно надёжно укрыться, из них палили из дробовиков будто на утиной охоте. Иногда по какому-нибудь заблудившемуся или отставшему дрону одновременно стреляли с разных сторон, он пытался постоянно менять курс, но правило упреждения при охоте никто в деревне не отменял. В большинстве своём при падении одни взрывались, другие, не решавшиеся нарушать покоя бойцов, расстреливали сами бойцы из автоматов, чтобы не оставлять потенциальную опасность поблизости да на ночь глядя. Всё-таки, что ни говори, а ночь ‒ тревожное время, если знаешь о близком расположении врага, но не знаешь о его намерениях.
Перед наступающей ночью, как обычно, сержант Силантьев расставил посты охранения в своём секторе и возвращался к исходной точке, когда услышал внезапно надвигающийся жужжание винтов дрона, выскочившего из-за высоких лип. Так получилось, что «охотники» к этому часу утолили охотничьи инстинкты и занимались кто чем. Понятно, дрон только этого и дожидался, и незамеченным выскочил из-за деревьев и прицельно сбросил гранату, которая, трепыхаясь стабилизатором, приземлилась аккурат в ногах Силантьева. От взрыва его подбросило, в воздухе он опрокинулся и плашмя повалился на зелёную и дымящуюся луговину. Произошло всё так стремительно, что два бойца, ранее заметившие сброс и не успевшие окликнуть Силантьева, тоже пострадали, но не так фатально. Они лежали на луговине, корчились от боли, корчился и сержант, но недолго. Он пытался одной рукой дотянуться до аптечки, и, не дотянувшись, обмяк, откинул от себя руку, словно она была привязанной… К бойцам бежали на помощь от ближних блиндажей, помогли раненым перетянуть жгутами руки и ноги; хотели и Силантьеву помочь, но в помощи он уже не нуждался.
Услышав взрыв, лейтенант Харук выдвинулся к месту происшествия и прибыл даже ранее санинструктора. Тот вколол обезболивающее раненым, перебинтовал их, одному наложил шину на сломанную ногу, и, связавшись со своей службой, доложил:
‒ В Мокне один двухсотый, двое трёхсотых, один из них требует срочной эвакуации из-за сильной потери крови. ‒ Ему что-то ответили, он матом прикрикнул на кого-то: ‒ Ещё, …, одно слово и будешь завтра на передовой! Чтобы через полчаса была машина, и свяжись с дроноводами, пусть обеспечат хоть какое-то прикрытие… Ничего знать не хочу. Я всё сказал!
Лейтенант Харук слышал перепалку санинструктора и подумал: «Вот кого надо в командиры выдвигать! А то расслабились наши, героями себя почувствовали, по деревне как у себя дома ходили. ‒ Но всё-таки не это главное, а то, от чего содрогнулась его душа и наполнилась ужасом, это когда увидел Силатьева бездыханным и сильно посечённым. ‒ А ведь совсем недавно я, лейтенант Харук, разобрал его по косточкам, пытаясь докопаться до его сущности, а зачем это всё. Разве на фронте этим надо заниматься, терзая свою душу и пытаясь копаться в чужой. Нет, брат, полумоскаль-полухохол, рано тебе лезть в те сферы, где мало понятного, что могло быть правильно воспринято и оценено. Не дорос ты пока до понимая своей сущности. Учись у таких, как Силантьев. Что ни говори, а он всё-таки был человек дела».
Немного позже сходил на место происшествия и Земляков. Силантьева к этому времени перенесли под навес, двое раненых лежали там же. Деревню вновь взяли под охрану противодронщики, и если сам хутор они могли прикрыть, то более волновала дорога до деревни и обратно. Но по тому, как санинструктор орал в рацию, можно было надеяться, что машину по пути прикроют дроны. А там уж как получится, как Бог попустит.
Земляков приоткрыл тряпицу, посмотрел на бледное, с пятнами застывшей крови лицо Силантьева, перекрестился, почему-то подумал о его жене, которая так не хотела его отпускать, а хотела, чтобы он служил рядом с домом, не понимая, что от её хотения ничего не зависело, о его малолетних дочках ‒ и всё перевернулось в душе, и она скисла, сразу улетучился недавний настрой, когда отбили сегодня две атаки и даже не ринулись преследовать ‒ зачем рисковать, если каждое такое преследование, как правило, заканчивается ничем в лучшем случае, а чаще добавляет раненых. И это в лучшем случае. Тем более, если нет в планах приказа о начале собственного наступления, а играть в игру: «туда-сюда ‒ обратно» ‒ всем давно надоело. Если уж наступать, то наступать, если уж отступать, то отходить на заранее подготовленные позиции. Это в идеале, а в жизни бывает всякое. Тут уж как масть ляжет или приказ командира укажет.
В этот вечер Земляков опять стоял в карауле в паре с Жуликовым, и теперь, кроме него, и не было никого из знакомых, не считая Громова. Он подумал о тех, кого не стало в последние месяцы, и их набиралось солидно. Если начать вспоминать, то и не вспомнишь всех сразу. Все они разные, по-разному их узнавал, относился, но всё равно они были свои, жили одной семьёй, делились глотком воды, если вспомнить
‒ Кто теперь замкомвзвода будет? Громов?
‒ Если знаешь, то зачем спрашиваешь?
‒ Ну а всё-таки?
‒ Тебе-то не всё равно.
‒ Мне, конечно, всё равно, но всё-таки.
‒ Макс, ну неужели непонятно, что будет тот, кто старше нас по званию. Ну не мы же с тобой, когда есть Громов.
‒ Значит, Громов…
‒ Отстань, ‒ Земляков даже отвернулся, чтобы не видеть Жуликова, без зла подумал о нём: «Вот таких и разводят на мелких буераках».
И опять Сергею вспомнился Силантьев: как познакомился с ним, как он делился водой, и вообще он своеобразным был. Упрямым, любил, когда касалось дела, чтобы всё было так, как он сказал. И ещё вспомнил, что недавно говорил о нём, как о фронтовом долгожителе, но ещё тогда мелькнула тревожная мысль, а теперь она по-настоящему прилипла, только другим боком. Оказывается, нельзя так не только говорить о ком-то, но и думать. Всё это притягивает сглаз, дурное предчувствие, от которого потом никуда не денешься. При этом действуют не какие-то внешние силы, а собственная душа тяготит, пленённая поверьями, и чем более веришь в них, тем они становятся привязчивее. Вспомнив Ярика, он постарался более не думать о нём… Зато вспомнился Медведев из лесного края. Век, казалось, не разговаривали, и вот он стоит среди сосен и старается привлечь внимание. «Ты чего?» ‒ спросил у него Сергей. ‒ «Да вот же они, маслята!». «Так рано ещё, май только?!» ‒ «А у нас их полно!». «Запомни и не радуйся: ранние и обильные грибы ‒ к войне!». Он ещё что-то хотел сказать, но почувствовал толчок в бок: