Владимир Пронский – Ангелы Суджи (страница 18)

Всё заканчивается, похоже, и их дорога пошла к завершению, когда они увидели горящую впереди лампочку и людей, мелькавших в её свете. И теперь, когда манящий свет лампы казался совсем близко, то почему-то совсем не осталось сил, чтобы добраться до него и сказать самому себе: «Я это сделал!». Это были не очередные глюки, а всё по-настоящему, и люди были настоящие, из бригады «Ветераны», несколько недель жившие в трубе и готовившие её к их беспримерному походу. И вот они встречали долгожданных гостей, к ним вышел «Спутник», неизвестно, когда оказавшийся впереди, и первым обнялся с «ветеранами».

‒ Располагайтесь, парни! ‒ сказал один из них. ‒ Давно вас ждём!

Они рухнули там, где стояли, не в силах что-то сказать, о чём-то спросить. Сидели истуканами и глотали воздух. Которого здесь оказалось поболее, чем в глубине трубы.

‒ У нас тут выход приготовлен с временной земляной перемычкой, которую разрушим, как только будет получен приказ к наступлению, а в ней небольшое отверстие не толще руки, но и через него происходит вентиляция воздуха, ‒ пояснил один из ветеранов с закопчённым лицом, походивший на негра. ‒ Так что, парни, располагайтесь, кто желает, забирайтесь в накопитель, а кто-то и в трубе оставайтесь, но не кучно, чтобы промеж вас можно было пройти. А вот отсюда, он указал на лаз, уходящий вверх, вы будете десантироваться. Всего три ступеньки по лестнице, и вы на свободе!

‒ Нам воды обещали… ‒ не очень-то дружелюбно напомнил Карпов.

‒ Будет вам и вода. По бутылке в руки. Не больше. Хотите сразу выпейте, хотите позже. Мы не настаиваем. И ешьте-то поменьше. Меньше ешь, меньше пьёшь. Норма ‒ глоток на полдня. Если в это уложитесь ‒ молодцы. Это я к тому говорю, что неизвестно, сколько вам здесь томиться до получения приказа.

«Ветеран» вынес из «кладовки», тоже вырубленной в грунте, упаковку с водой, начал раздавать. Все, конечно, сразу сделали по большому глотку, кто-то добавил полглоточка и заставил себя на этом успокоиться, даже самые нетерпеливые более не поддались искушению.

Земляков думал, что накопители ‒ это большие комнаты, а оказались они узкими каморками, вырубленными в грунте через вырезанную боковушку трубы, и не более того. Единственное, что он успел понять, так это то, что в накопителях было относительно сухо и не капало с потолка, не текло по земляным стенам. Хоть в этом благодать, хоть от этого радость. Они расположились без особенного разбора. Кто где стоял. Земляков с Медведевым по обычаю рядом. В накопителе действительно дышалось легче из-за хоть какого-то запаса воздуха. Уж какого он качества, другой вопрос, но всё равно состояние у всех улучшилось, правда, ненадолго; из-за создавшейся скученности, когда другие подразделения волей-неволей подтянулись поближе к будущему выходу, вновь стала ощущаться нехватка воздуха. Но теперь выручало то, что не надо было двигаться, гнуться, сдавливая дыхание, хотя с нагнутой головой казалось, что дышалось легче.

Постепенно они успокоились, нагрели места и полезли в рюкзаки за сухпаем. Аппетита не было, но немного пожевали, помня высказывание «ветерана» о вреде еды в их положении. Мало-помалу пришла сонливость, относительная, но всё-таки успокоенность, как после удачно выполненного большого дела. Теперь им оставалось одно: отдыхать и ждать приказа, почему-то всегда приходящего внезапно.

Перекусив, Земляков почти сразу заснул, и снилось ему его поле, на котором он весной посеет пшеницу: или сам в отпуск отпросится с передовой, либо свояк организует ‒ технику найдёт и семенами разживётся, в сельхозуправлении всё-таки работает. Ещё когда уходил на СВО, он решил с женой Екатериной, что именно так и нужно поступить. Главное, чтобы вовремя отсеяться, с погодой подгадать, чего же земле пустовать. Она не виновата, что война идёт и каприз природы необходимо исправлять.

Сергей Земляков спал в накопителе, а во сне видел, что идёт краем зрелого золотого поля пшеницы. Плотно она растёт, туго ‒ рукой не раздвинешь, и на каждом стебле тяжёлые колосья, слегка наклонившиеся к пашне. И радость от вида спелой пшеницы на душе необыкновенная, вот он, урожай, налицо: убирай, сдавай на элеватор, получай деньги за свой труд и расплачивайся с кредитом. Без этого нельзя, из-за него и воевать за Родину пошёл, желая попутно из банковской кабалы вылезти… Сон понравился, хороший сон. А за полем он увидел жену и сына Гришу-старшеклассника, бегущего навстречу.

‒ Вы куда же это собрались? ‒ спросил он, поздоровавшись.

‒ Мы в лесопосадку. После дождя, там, говорят, грибы пошли, ‒ ответила жена. ‒ А ты далеко ли идёшь?

‒ Домой, к вам. Так что грибы отменяются. Сегодня будете меня встречать! Можете здесь начинать!

Екатерина обняла его, расцеловала:

‒ А мы ждём и ждём, все глаза просмотрели. Звонишь ты редко, да и коротко, никогда ни о чём не поговоришь!

‒ Зато теперь говори сколько душе хочется. Как у вас дела?

‒ По тебе скучали… А Гриша как медалист легко в университет поступил, на физика и математика будет учиться. Вот такая у нас радость!

‒ Григорий, дай твою руку, поздравляю! ‒ подозвал он сына. ‒ Не зря на олимпиады ездил ‒ добился своего! Голова!

Он обнял сына и прильнувшую жену обнял, и стояли они втроем на фоне зрелой пшеницы ‒ самые счастливые на свете.

14

К утру, когда сошла первая радость о завершении маршрута, а второй не суждено было появиться, настроение бойцов упало. Ждали приказа о наступлении, лишь бы поскорее выбраться на воздух, но его не было. Они продолжали надеяться, что он вот-вот поступит, но время шло, и всякий раз они ошибались. Почему-то всем казалось, что должны были получить приказ ещё вчера, сразу с прохождением маршрута, но даже и малого намёка на это не поступило. «Спутник» тоже отмолчался. Поздравил с прибытием и пожелал спокойного отдыха. Так и сказал:

‒ А теперь, бойцы, отдыхайте. Заслужили! ‒ и ни словом, ни полусловом не намекнул о наступлении, о том, что пришла пора выйти из трубы. Будто затем они и корячились двое суток, чтобы теперь лапу сосать, ничего не делая, и разрушать душу бесконечным ожиданием.

Теперь же получалось, что они пленники и заложники обстоятельств. И главное, что никто ничего и не пытается объяснить. Объяснили бы, тогда и легче стало, и не стали бы они терзаться пустыми надеждами. А так сплошная неопределённость. Особенно теперь, когда, судя по часам, наступило утро, и они вполне могли бы приступить к делу, ради которого и проделали свой бесподобный путь.

Сказали об этом сержанту, а Силантьев развёл руками:

‒ Я знаю не больше, чем вы. Так что выбейте эту мысль из головы и спокойно дожидайтесь время «Х». Когда придёт оно, никто из нас не знает, возможно, даже «Спутник», а знал бы сказал. Хотя нет: никто о подобных приказах заранее не распространяется. А вы ждите: отдыхайте и спите ‒ солдат спит, служба идёт, а вам зарплата.

‒ А я сейчас возьму у «ветеранов» кирку и сам пробью выход на волю! ‒ в сердцах сказал Карпов.

‒ В тот же момент, как только попытаешься это сделать, «Спутник» пристрелит тебя на месте.

‒ Не успеет!

‒ Он не успеет ‒ я пристрелю. Ты на войне или где, рядовой Карпов? Если на войне, то изволь выполнять приказ, всякое нарушение которого, тем более в таких экстремальных условиях, карается. И не один ты здесь такой, но почему-то нянчатся все только именно с тобой! Тебе это, что ли, в кайф?! ‒ сквозь зубы, негромко спросил Силантьев. ‒ Если так, то этот кайф пора тебе обломать!

Карпов ничего не ответил, да и что он мог сказать в этой ситуации, если любое слово против командира будет не в его пользу. Он даже пожалел, что так несдержанно высказался, но теперь уж поздно ловить вылетевшее слово. Оно было высказано и сразу изменило отношение товарищей. Он это понял, когда сержант отошёл, а никто из них и слова не сказал в его поддержку. И не могли они сказать, потому что приказы командиров не обсуждаются, особенно в такое время и в таком положении, в котором все оказались. Он-то сгоряча ляпнул, а у них, надо думать, поболее осталось рассудка. И он на них не обижался, нет, ‒ на себя теперь обижался и жалел, что согласился на участие в этой операции. И не потому, что до конца не знал о трудностях и предположить не мог, а теперь их испугался и более из-за того, что стал обузой для парней. Ну и для себя самого, конечно. Оставался бы он в блиндаже на линии соприкосновения, отбивал бы наскоки нацистов, и всё бы хорошо было. Но вот пришли настоящие испытания, и он сломался. Карпов искал для себя отговорку, выгораживая себя перед собой же: «Это не моя душа сломалась, а мой организм». Это, конечно, казалось слабым утешением, но хотя бы немного успокаивало. Он вообще любил, когда его кто-то уговаривал, говорил приятные слова утешения в чём-то ни было. И пошло это с его детских лет, когда отец погиб на Чеченской войне, а он остался тогда сиротой, а мать выскакивала, как она говорила, ещё дважды замуж, но жизнь у неё почему-то не складывалась с новыми мужьями, и она, выпроводив второго, более не спешила замуж, растила Витю одна. И может, поэтому ему не хватало мужского примера и отцовской руки. Всю жизнь мать заменяла отца; мать, всегда баловавшая его, редко когда говорившая что-то резкое ‒ просто не была на это способна. С пятнадцати лет, после восьмого класса, он пошёл работать на завод, а курить при ней начал с шестнадцати. Мать лишь поворчала первые дни, а потом сдалась: «Хотя бы на балкон выходи!». Тогда же начал приводить в гости девушек, оставлял их ночевать, и мать всё терпела, хотя однажды всё-таки высказала: «Ты хотя бы видел, кого вчера привёл? Она ведь старше меня!». Мать, конечно, преувеличила, но ненамного. Когда Виктор совсем вырос, то понял, что мать с мужьями не уживалась из-за него. Наверное, требовала от них какого-то особенного отношения к чужому для них ребёнку, внимания и ласки, но ой как тяжело это требовать от чужой души, чтобы она полюбила чужую душу.