Владимир Привалов – Кровь данов (страница 36)
Как и предполагал Тарх, Гимтар щелкнул Алиаса, как спелый орешек. Похоже, и сам Голос Империи это понимал, но ничего поделать не мог. Рокон с ходу огорошил Алиаса Фугга вопросом, кто будет платить за провизию для строителей. Оказалось, по приказу дана жители Паграбы уже вторую седмицу кормят дорожных строителей. Алиас пришел решать серьезные международные дела и отмахнулся от такой мелочи. Рокон предложил написать расписку. Алиас, бегло мазнув взглядом по написанному, подписал обязательство.
Алиас только раскрыл рот, как Гимтар перебил его, спросив, когда они думают подавить восстание. А то, мол, духи гор недовольны густым дымом. Фугг растерянно сказал, что доблестные воины Дорчариан и сами могут перебить рабов, Империя не обидится. Рокон возразил, что воины дорча никак не могут сражаться на имперской земле. В блистательной Арне этого могут не понять. Алиас задумался…
Пикировались долго. Тарх залюбовался тем, как ловко Гимтар и Рокон загоняют имперца в расставленные сети. Алиас долго упирался и хотел, чтобы дан Дорчариан сам подавил восстание. Лесть, щедрые посулы, легкие угрозы не возымели действия. Вспылив, Голос припугнул дана имперскими пограничными войсками. На что получил ответ: мол, восстали ваши рабы — вам и разбираться. Гимтар возразил, что просто так пройти войска не смогут — жители долины не поймут, на дыбы встанут. Алиас предложил заплатить за право прохода. Рокон нехотя согласился. Голос хотел отделаться одной общей суммой. Гимтар возразил, что по старому уговору платить надо за каждую голову. В итоге Голоса Империи ободрали как липку — за каждого имперского воина, ступившего на землю Дорчариан, следовало заплатить по пять монет серебром. Случаи мародерства, насилия и порчи посевов оговаривались отдельно. Из шатра Алиас Фугг вышел раздраженным, рявкнув на слуг, чтобы сворачивали пожитки.
— Неужели в казне наконец-то появятся деньги? — не веря сам себе, спросил Тарх.
Гимтар услышал его и кивнул:
— Эндир долго работал, чтобы такое хоть когда-то смогло произойти.
А Рокон добавил:
— Но ты же помнишь, дядя, что это только начало. Только первый шаг.
С утра Остах был хмур и неразговорчив больше обычного. Я сидел за столом, потягивая горячий копорский чай, и гадал — кто виноват в плохом настроении наставника: я или Либурх?
Библиотекарь Либурх мне очень понравился. Как только он очнулся, то первым делом увидел встревоженного Остаха. Как он его чихвостил! Отчитал как мальчишку. Мой строгий наставник краснел и бледнел одновременно, выслушивая справедливые упреки старика.
Ко мне старый библиотекарь отнесся благосклонно. По-видимому, он очень сблизился когда-то с Эндиром. Как добрый дедушка, Либурх взял меня за руку и через весь зал провел в дальний укромный закуток. А потом стал угощать вареньем из инжира с медом. Варенье оказалось ароматным и очень вкусным, я не мог оторваться. А когда все же отложил ложку в сторону и поднял глаза, увидел мнущегося в проходе между двух стеллажей Остаха. Выглядел он как робкий гимназист на первом свидании.
— Что, негодник, вспоминаешь? — спросил Либурх. Я успел понять, что библиотекарь добр, а его строгость — напускная.
— Вспоминаю… — вздохнул Остах. — Столько лет прошло, а как будто вчера.
— Как будто вчера, — согласился Либурх и задумался о своем.
Я громко кашлянул и спросил:
— Вы о чем?
— Наследник Олтер… — начал Либурх и посмотрел на меня. — А можно я буду звать тебя Оли?
Я кивнул.
— Оли, твой наставник прожил здесь… Сколько, Остах?
Остах очнулся и сказал:
— Почти год.
— Почти год этот негодник… Прости, Ули: твой уважаемый наставник, — смешинки плясали в глазах старика, — провел здесь.
— Здесь, в библиотеке? — спросил я.
— Да. Здесь, в этой комнате, — махнул рукой над головой Либурх.
— И как можно жить в такой… — я чуть было не ляпнул «конуре». — Здесь же места совсем нет!
Места тут было и впрямь маловато. Дальний от входа угол разграничен двумя высоченными — до самого потолка — стеллажами с книгами. Одновременно эти стеллажи служили двумя стенами из четырех для этой комнатушки. Рассеянный свет падал из окна рядом со стеллажом. Вход в закуток прятался среди каких-то стендов с картами — так просто и не найдешь. В самом углу находился грубо сколоченный топчан с простым тюфяком и малюсеньким столиком, похожим на табурет. Тюфяк с табуретом и занимали все пространство.
— Как можно жить? — развеселился библиотекарь. — Эти негодники иногда возвращались под утро, от них пахло вином, и тогда еще и Эндир оставался тут!
— Здесь? — не поверил я. — Вдвоем? Но где?
Я повернулся к наставнику, смотря на него с недоумением. Вместо ответа тот ткнул указательным пальцем вверх. Я задрал голову и увидел высоко-высоко, под самым потолком висящий гамак!
— Это я Эндиру рассказывал, как на кораблях матросня спит во время качки, — словно оправдываясь, пояснил Остах. — Вот и сделал. А потом как-то — не помню уж как — сюда приволокли и приладили…
— И как же туда забираться? — У меня загорелись глаза.
— Даже не думай, — разом посерьезнел Остах. — У тебя только-только ноги стали ходить.
— Да я так, из интереса… — пробурчал я, расстроенный.
— С той стороны шкафов лестница переносная стоит, — ответил библиотекарь, присматриваясь ко мне, — вот там Эндир и залазил, через верх. Я уж и забыл про этот гамак…
В общем, хорошо мы с библиотекарем пообщались. И расстались хорошо. Выслушав просьбу Остаха о нужных мне бумагах из Канцелярии, старик покивал и пообещал все сделать в самые краткие сроки. А я, в свою очередь, пообещал приходить в любое время, когда захочу.
Вот я и думал — то ли воспоминания о прошлом после встречи с Либурхом разбередили наставника, то ли я постарался. Вчера перед сном мне нестерпимо захотелось купить меч. Желание было острым и настойчивым, словно зудящий комариный укус. Вообще мальчишеские заскоки и эмоции все сильнее и сильнее овладевали мной. Деньги, вырученные от начальника госпиталя, жгли Олтеру руки, и мальчику во что бы то ни стало захотелось подарить Барату меч. Он ведь должен отдариться? Должен. То-то и оно.
Дядьке моя идея пришлась не по душе. Он-то хотел припрятать деньги на черный день…
— Твоих денег хватит на десяток дрянных мечей, а на сколько хороших? — проворчал дядька. И ответил: — На один, и то если повезет.
Впрочем, когда я стал канючить, он не смог долго сопротивляться и вскоре сдался. Поэтому мы решили, что сегодня нам нужно многое успеть, пока меня не закрыли в этом имении, отрезав выход на волю. Учебный год начнется — и все, за границу имения ни шагу! Поэтому нужно поторапливаться — навестить Алвина, обговорить контракт на кресла-каталки. Зайти с извинениями к Фраксу Хмутру, будь он неладен — вчера в его дом послали раба известить о нашем визите. И вот теперь еще и в оружейные ряды заглянуть.
— Если ты сильно против, то мы можем не идти к оружейникам, — промямлил я, глядя в чашку.
— А?.. — переспросил Остах.
Я повторил.
— Так ты про это переживаешь? — махнул рукой Остах.
Я кивнул.
— Пустое. Сходим, обязательно сходим… — опять о чем-то задумавшись, дядька замолчал, замерев с поднятой кружкой.
Что происходит-то? Я переглянулся с Баратом и Йолташем. Братья едва заметно пожали плечами. Но Остах углядел.
— А вы что расселись? Брысь разминку делать!
Братья вскочили и опрометью бросились к дверям. Я заметил, как Барат успел стащить со стола краюху. Кайхур тоже заметил и возмущенно тявкнул вслед.
Оказывается, уже несколько дней каждое утро братья с наставником занимаются по утрам на заднем дворике. А меня не зовут! Боятся за мои ноги. Но ничего, с завтрашнего утра и я начну заниматься. А то меня, нетренированного, тут съедят и косточек не оставят.
— Мне сон приснился, — сказал мне Остах, едва дверь за братьями захлопнулась. — Один и тот же сон снится. Как я в пещере… ну, в Лоне Матери, с тобой, беспамятным…
Я отставил кружку в сторону.
— Это когда я упал?
Дядька кивнул:
— Я тогда струхнул сильно. И ходил там, как потерянный. Вот и во сне этом — свод пещеры, стены круглые каменные, темные проходы… А я все хожу по ним, хожу. А ты стонешь где-то вдалеке, меня зовешь. А я блуждаю, а найти тебя не могу.
— Все кончилось, дядька Остах. Я нашелся, — нарочито бодрым тоном сказал я.
— Ага. Так вот что думаю, — не слыша меня, продолжил Остах. — Я в пещеру-то с рыбой зашел. Так получилось…
Я кивнул. Историю про Суд Хранителей и то, как они ели уху, я не единожды успел услышать от брата.
— И в глубине пещеры… Там закуток, стены в изморози — я рыбу туда, на ледничок положил и дальше, в темень пошел. А потом уже, как уху варил, — смотрю, а рыба-то свежепосоленная!
— Кто ж ее посолил? — не понял я.
Дядька поднял на меня глаза.
— А я о чем? Думал я об этом все эти дни, думал… А сегодня опять во сне в темень зашел — и чувствую, морем пахнет. И в ноздрях пощипывает, словно я в лодке, и брызги на лице. Понимаешь?
Я отрицательно помотал головой.
— Да я! Я эту рыбу и посолил! — вскрикнул дядька, хлопая себя по бедру. — Зашел, соль подобрал и рыбу-то по привычке и присолил!