Владимир Прасолов – Чеченский этап (страница 55)
На следующий день они приехали на рынок утром и сразу встретились с Вадомой, так звали старую цыганку. Она взглядом спросила Николая, избавился ли он от черного золота. Николай кивнул, и тогда она приблизилась к нему. Николай действительно, незаметно для Степана, бросил монеты в полынью на реке и перекрестился.
Через несколько дней они привезли золотой песок и получили за него большую сумму денег. Цыганка не обманула, и цена была хорошей, и деньги настоящие. Договорились на следующий год, что привезут золото, намытое за лето. Николай все хотел спросить Вадому, почему она назвала золотые червонцы черным золотом, и спросил, когда сделка была уже совершена, перед самым их отъездом.
– Ты можешь мне верить или не верить, но все в этом мире пропитано энергиями добра или зла. И подобное притягивает подобное. Особенно это относится к драгоценностям – золоту, бриллиантам в изделиях, уже коснувшихся рук человеческих. Вернее, судеб этих людей. Они хранят их энергию бесконечно долго, навсегда впитав в себя мысли и желания этих людей. Золото становится черным, если оно напитано энергиями смерти, и не просто смерти, а ужаса, сопровождавшего эту смерть человека или многих людей. То, что ты мне показал вчера, было черным золотом, напитанным страхом и отчаянием десятков, а может быть, и тысяч умерших в ужасе и муках людей. Эта энергия будет жить в этом вечном металле всегда, притягивая к себе беды и страдания, если не бросить его в воду. Только вода лечит золото, она его исцеляет, как и все на земле, но для этого требуется очень много времени. Пройдет сто, а может, и двести лет, и эти монеты очистятся от этой страшной энергии, и только тогда они могут принести человеку пользу. Поэтому забудь то место, куда бросил монеты, они в этой жизни тебе не пригодятся. Поверь старой цыганке, я добра к тебе, потому что ты, Николай, живешь не для себя. Ты живешь для других людей. Ради их счастья. И так ты будешь жить до конца своей жизни. Я все вижу, не прячь глаза, ты хороший человек, и я рада тебе помочь.
– Спасибо тебе, Вадома, ты наверняка права, с тех пор, как я нашел эти монеты, и начались беды в моей судьбе. Я исправлю это, я отправлю все это черное золото в воду, пусть оно очистится и, хоть через века, все же принесет кому-то пользу.
Тепло простившись с цыганкой, Николай со Степаном поехали в обратный путь. Енисей уже встал, дорога была по-настоящему зимней и легкой. Кони быстро несли их по ледяной груди реки, ровной и гладкой, изредка приходилось преодолевать торосистые места, прорубаясь и торя, тем самым, дорогу для себя и других, это радовало безмерно Николая. Ему нравилось быть первопроходцем. Хорошо зная русло Енисея, он прокладывал зимник с учетом изгибов реки и деревень на ее берегах. Утром третьего дня пути они должны были свернуть по руслу одного из притоков к своему селу, но Николай направил коней дальше.
– Куда мы? – спросил Степан.
– Дойдем до нашего ручья, дело одно надо сделать, – ответил Николай.
– Хорошо.
Когда к вечеру они приехали к приметной бухте у камня, Николай задал коням овса, вытащил из саней пешню и метрах в тридцати от берега начал колоть лед, прорубая полынью. Степан, не понимая, понаблюдал за ним, а затем подошел и, не спрашивая зачем, поинтересовался:
– Большую дыру надо пробить?
– Нет, чтоб кулак мог пролезть, – ответил Николай, отдав пешню Степану.
– Лед не толстый ишо, быстро пробью.
– Бей, я сейчас, – сказал Николай, уходя к берегу.
Через полчаса лед был пробит, и голубая вода Енисея, выступив, притопила чуток это место. Пришел и Николай с брезентовым вещмешком, наполненным чем-то тяжелым, в руках.
– Что это? – спросил Степан.
– Горе людское, – ответил Николай и стал горстями сыпать в продолбленную лунку золотые монеты царской чеканки.
В вечернем свете они матово поблескивали, скрываясь в подледной толще чистой воды, уносимые течением. Степан завороженно, молча смотрел, как Николай горсть за горстью топил огромное богатство. Он не слышал рассказа старой цыганки и не понимал, почему и зачем Николай это делает. Не выдержав, спросил:
– Коль, зачем ты это, вот так? Это ж золото!
– Золото золоту рознь, Степка. То, что мы добыли своими руками, – это настоящее золото, чистое. А то, что мне досталось через кровь людскую и страдания нечеловеческие, то грязное золото, черное, оно нам с тобой не потребно. Пусть полежит на дне батюшки-Енисея, глядишь, очистится с годами от скверны, а там, может, кому и сослужит добрым делом.
– Так кто ж его теперь здесь найдет?
– Надо будет, найдет, а не найдет, целее будет, – с каким-то облегчением улыбнулся Николай, выбрасывая в лунку последнюю монету из мешка. – Вот так вот.
Николай перекрестился, и Степка тоже положил на себя крест.
– Все, забудь, Степа, это место раз и навсегда, поехали, дотемна еще успеем до зимовья Устиновского добраться.
Степан огляделся по сторонам. Чтобы забыть, а может, запомнить это место на могучей реке, кто его знает, и пошел к лошадям.
Этой ночью они спали в зимовье, хорошо протопленном гостеприимным хозяином Устином Никошиным. Он был рад гостям, пока ледостав был, считай, полмесяца никто проехать ни к нему, ни мимо не мог. А тут гости, да еще какие, одной веры, это ж радость великая. За полночь улеглись спать, наговорившись вдоволь с хозяином. Было о чем им поговорить, Устин в вере силен был и новости, что в мире творились, знал. Степка-то раньше лег, все у него в глазах эти золотые монеты, тонущие в воде, мерещились. «Надоть было переплавить их, и все», – думал он, не понимая.
Так и уснул, а проснулся, голова трещит и в ушах гул.
«Что это со мной?» – подумал он, умылся холодной водой, и только тогда посветлело и затихло в его голове. Забыл он про это золото, и место забыл, где оно присыпало каменистое дно великого Енисея.
Евграф Семенович. 1948 год. Ленинград
Этим утром Евграф Семенович проснулся рано, а солнце, наверное, вообще не заходило в разгар белых ночей. Он, как всегда, решил прогуляться, умылся, не спеша оделся и вышел из парадной. Тишина, редкое явление в центре Ленинграда, висела утренним туманом. Было прохладно, но не зябко, и Евграф Семенович пошел своим обычным маршрутом. Он вышел из двора и повернул в сторону Конюшенной. Он шел медленно и увидел, как к одному из подъездов в его переулке подъехало два черных автомобиля. Из них быстро вышли четверо в штатском, двое вошли в подъезд, двое остались у дверей. Евграф Семенович остановился у доски объявлений и стал читать все, что там было. Кто-то искал родственников, кто-то хотел продать старинный шкаф. Евграф Семенович краем глаза следил за подъездом.
«Неужели опять, как в тридцать седьмом?!» – думал он. И не ошибся. Через несколько минут из подъезда вывели с заломанными за спину руками какого-то военного. Евграф Семенович не разглядел ни лица, ни погон, ни блеснувших серебром орденов на кителе, он вообще отвернулся сразу и медленно побрел обратно домой. Эта прогулка для него закончилась.
«Ничего не меняется!» – с ужасом думал он. Опять стали брать людей по ночам, опять страх и ужас поселятся в этих старых кварталах. Неужели так будет продолжаться и дальше, несмотря на победу, на пролитую людьми кровь…
Евграф Семенович разделся и лег в постель.
Надо уснуть и забыть то, что он только что видел. Забыть, и все. Просто забыть. Но забыть не получалось, он забылся в каком-то тяжелом сне и проснулся от мальчишеских криков во дворе. Какой-то мальчишка звал на улицу своего друга Ваську.
– Васька, выходи! Васька, выходи! – орал он во дворе, пока из какого-то окна женщина не плеснула в него водой из кувшина.
– Чего орешь как оглашенный! Пошел отсель… – И дальше последовали такие слова, каких Евграф Семенович не слышал даже в молодости, будучи грузчиком в порту.
Пацан, на секунду обомлев от услышанного, приспустив штаны, показал женщине заднее место и рванул из двора, сопровождаемый дикой бранью оскорбленной и униженной горожанки.
Да, подумал старик, а до войны в этом дворе он вообще никогда грубого слова не слышал. Коренные питерцы исчезли, сгинули навсегда, кто-то в тридцатые по ночам, кто-то в блокаду на Пискаревском, а квартиры заселили вот такими переселенцами с окраин области, и с ними придется жить? Он тяжело вздохнул и пошел на кухню. Он полмесяца не брал в руки перо. Не было желания и был страх, страх узнать еще что-то, что окончательно разрушит всю его жизнь. Он боялся узнать будущее России, понимая, что бессилен изменить его, он боялся увидеть этот город изуродованным и растленным. А все, что он узнал до того, вело именно к такому концу, как для этого города, так и для всей его родины. А с другой стороны, в глазах стояли те люди в штатском, скрутившие руки военному из соседнего дома. У него было плохое настроение. Но, несмотря на это, он понимал, сегодня не сможет не взяться за перо, какая-то неведомая сила влекла его к этим чистым листам тетради…
Евграф Семенович поставил чайник и, не дождавшись, пока он закипит, сел к столу.
«Константин и Ольга присутствовали на заседании Высшего наблюдательного совета Хранителей заочно. Заседание было экстренным. Информация объявлена секретной.
Как только в эфире председательствующий объявил об открытии заседания, на огромном панно высветились все его участники, их было более тысячи человек. Седой профессор Академии естественных наук, поприветствовав всех присутствующих, начал доклад: