Владимир Прасолов – Чеченский этап (страница 39)

– Если у твоего товарища ум есть, то он поймет, что брак члена большевистской партии с врагом народа будет считаться как позор и потеря всякой политической зрелости и дисциплины. Твой друг не только партбилет на стол положит, но потеряет и должность, а может, и свободу.

Он очень был расстроен и рассказал об этом Татьяне. Та, выслушав, улыбнулась:

– Ты, Гриша, меня любишь?

– Да, Танечка, и тебя, и ребят наших, и ребенка, который еще не родился. Люблю и всегда любить буду!

– Вот и люби, мне ничего другого от жизни не надо. Да и фамилия у тебя грузинская, мне не подходит, – рассмеялась Татьяна, дразня Григория.

– Как не подходит? Почему не подходит? Нормальная фамилия! – загорелся Григорий, не сразу поняв шутку. Пришлось Татьяне обнять его и так поцеловать, что он забыл вообще, о чем минуту назад шла речь.

Григорий вспоминал об этом с легкой грустью. Да, он тоже вынужден был приспособиться к этой жизни, иначе никак. Хоть и был реабилитирован, не раз замечал на себе он пристальные взгляды товарищей в штатском, которые держали на контроле строительство объектов золотодобычи и его работу, соответственно.

Сейчас он вез из краевого центра запчасти на драги, электрический провод и много всякого, без чего стройка не могла продолжаться. Он был доволен, удалось добыть массу того, что было по нынешним временам большим дефицитом. Но главное, он выполнил просьбу-поручение первого секретаря райкома партии: он вез опытного конюха, человека, знающего свое дело в совершенстве, с опытом работы в таежных условиях. Правда, этот человек, как показалось Григорию, вел себя несколько странно для той ситуации, в которой оказался. Он опять молчал. Григорий Ильич еще пару раз пытался с ним заговорить, но получал короткие ответы и молчание.

Ничего, придет в себя в нормальных условиях, в документах значилось, что он переведен на вольное поселение в распоряжение спецкомендатуры района по месту пребывания. Это значит, что лагерный режим для него закончился. Григорий Ильич обратил внимание, что на обеих руках у него отсутствовали фаланги мизинцев. Это не делало его инвалидом и не мешало в работе, но, вероятно, ему было это неприятно, он прятал пальцы рук, сжимая их в кулаки. Наверное, потому в личном деле, которое успел полистать Григорий Ильич, была запись, что в криминальном сообществе Руслан Халаев не состоит, но среди зэков имеет погоняло Кулак.

«Видно, хороший кулак у этого конюха, раз уголовники его так окрестили», – усмехнувшись, подумал Григорий Ильич.

Руслан Халаев в это время думал о другом. В его голове всплывали воспоминания его детства, юности. Дорога, по которой ехал грузовик, была местами горной, отвесные скалы сопок напоминали ему родные места. Он смотрел на эти камни и думал о своей, оставшейся где-то в прошлом, родине. Это было так давно, в какой-то другой жизни. Руслан понимал, что сейчас не может вернуться в свой аул, но придет время, и он туда вернется. Обязательно вернется, потому что каждый человек должен жить на своей родине, на своей земле, там его корни, там в могилах лежат его предки, о которых он не имеет права забыть. Часто, во сне, он бродил по родному селению. Встречал близких друзей, родственников, они улыбались ему, но он никак не мог с ними поговорить. Он подходил к ним, а они исчезали, он просыпался в отчаянии, долго не мог уснуть. Так случилось, что во время войны по своей глупости он уклонился от призыва в армию, ушел в горы. Когда одумался, было поздно, попал в трудармию. Потом случилось то, что он будет помнить всю жизнь. Этап, в котором он шел, замерз у ворот в лагерь. Им запретили похоронить умершего в пути имама, а они отказались бросить его на обочине дороги. Они не могли иначе, замерзая около тела имама, они совершили обряд, читали слова шахады и, умирая, вошли в рай. Он, единственный из ста человек, почему-то уцелел, выжил, он просто от холода потерял сознание там, на заснеженной дороге, а очнулся в тюремной больнице. Его откачали, вылечили его тело, а душа, она, наверное, осталась вместе с его земляками… Поэтому он продолжал жить на земле, по воле Аллаха, оставившего ему эту жизнь, но душой он был с ними… Так ему казалось, и ничего не радовало его на этом свете. Дни, месяцы, годы скользили мимо него, а он просто выполнял ту работу, которую ему поручали. Он любил лошадей с детства, и его поставили конюхом в большую лагерную конюшню. Рабочие лошади использовались на лесоповале. Ему жаль было этих животных, работавших на износ. Ему не было жаль, так же работавших до полного изнеможения людей. Они сами выбрали себе этот путь. Своими действиями, поступками, мыслями… Он понимал, что все, что с ним происходит, происходит по воле Аллаха, и он благодарил его. Один раз заключенные, какие-то непонятные ему грубые люди, разрисованные по телу синими картинками, пытались вмешаться в его жизнь. В лагере был голод, зэки пришли ночью в конюшню, чтобы забрать только что родившегося жеребенка. Он не дал им это сделать, и ему это не простили. Они хотели подчинить его, но они не знали, что это невозможно. Он не боялся и не чувствовал боли. Когда его, окружив, стали избивать, он выбрал самого сильного из них и, бросившись, сбил с ног. Его били кулаками, пинали ногами, а он, подмяв под себя их главаря, молча выдавливал ему глаза. Тот стал орать от боли и страха остаться слепым. Зэки, услышав этот дикий рев, остановились. Тогда все закончилось без жертв, подоспевшие вертухаи разогнали толпу. Его уголовники больше не трогали. А он общался только с лошадьми, ухаживал за ними, лечил их раны, разговарил с ними, и они понимали его. Когда он входил в конюшню, каждое животное протягивало свою морду к его руке, – всем хотелось, хотя бы на секундочку, чуть-чуть прикоснуться.

Он посмотрел на свои руки. Да, фаланги отмороженных мизинцев ему отрезал тюремный врач, спасая от гангрены. Как это было ни странно, их не было, а они, иногда, продолжали болеть. Руслан улыбнулся, что было для него самого редкостью. Однажды за лошадью в конюшню пришли женщины, тоже заключенные из женского лагеря. Одна из них, черноглазая, улыбнушись ему, вздохнула и тихо сказала:

– Ох, джигит, какие сильные и красивые у тебя руки…

Он тогда растерялся и не нашелся что ей ответить, только покраснел, спрятав за спину ладони.

– Да ты совсем еще мальчишка… – прошептала она, подходя ближе, но остановилась, так как в конюшню влетел конвоир и начал что-то кричать. За три с лишним года он больше женщин не видел, только издали, из строя колонны.

Сейчас он ехал в грузовике, ехал по приказу начальства, ему дали в руки какую-то бумагу и сказали, что он теперь будет работать в другом месте и жить вольнопоселенцем. Руслан спросил, можно ли ему вернуться на родину. Начальник, нагло рассмеявшись ему в лицо, сказал, что теперь его родина сибирская тайга и из нее ему хода нет. Поэтому настроение у Руслана было далеко не радостное. Человек, который его сопровождал, наверное, был неплохой. Он тоже с Кавказа, грузин, но он не был с ним раньше знаком, потому говорить с ним не хотелось. Он размышлял о своем, о родине, о том, что еще произойдет в его жизни. Готовый к любым испытаниям, он ничего не боялся. Он был уверен, его братья ждут его там, куда отправились той жестокой зимой их души.

Машина резко затормозила. Водитель выскочил из кабины.

– Твою дивизию! Колесо надо менять.

Григорий и Халаев тоже вышли, надо было помочь.

Таежная дорога в этом месте как раз вышла на перевал. С его высоты было очень далеко видно. Руслан смотрел на это бескрайнее море тайги и думал. Зачем сюда пришли люди? Что им здесь надо?

Григорий Ильич, будто угадав мысли Халаева, тоже глядя на эти необозримые просторы, сказал:

– Представляешь, Руслан, все, до единого, ручьи и речки в этом районе золотые. Сотни лет люди здесь жили и не знали об этом. По золоту ходили, да и сейчас мы с тобой тоже на нем стоим.

Руслан машинально глянул под ноги.

– Дороги скальником с золотых карьеров отсыпаем, со вскрыши, – пояснил Григорий.

Руслан вгляделся в таежную даль. То там, то здесь блестели на солнце изгибы таежных речек. В одном месте на ручье было видно огромное сооружение, похожее на дом.

– Это драга, на электрической тяге, золото добывает. Потихоньку движется по ручью, пропускает через себя весь грунт и вымывает из него песок золотой и самородки, – заметив интерес в глазах Руслана, пояснил Григорий.

– Вот это вот, такое большое, само движется и золото моет?

– Да, там много людей трудится.

– Зэки?

– Нет, на драгах вольные, есть, конечно, и ссыльные. Лагерные здесь на лесозаготовках, там в основном бандеровцы, власовцы и японцы пленные.

– Я где буду работать?

– На конюшнях, я же говорил. Конюхов не хватает, вот тебя и отправили, освободив из лагеря. Ты теперь почти вольный человек, только жить и работать должен там, куда я тебя привезу. А в остальном отработал смену – и свободен.

На следующий день они наконец приехали в поселок, на окраине которого была большая конюшня. Григорий показал Руслану его комнату в бараке. Халаев осмотрелся: небольшая комнатка с окном, выходящим во дворик; стол и топчан с матрасом и подушкой; бак для воды, чайник, кружка. Дверь в длинном коридоре, в котором с криком и смехом носились чьи-то дети. Так начиналась его новая жизнь. Руслан еще не знал, как к этому отнестись. Еще неделю назад он был за двумя рядами колючей проволоки, а теперь свобода…