Владимир Познер – Одноэтажная Америка (страница 67)

Я спросил, каковы расовые отношения в этой части страны.

— Довольно сносные, — сказал Марк. — Джаспер в пятидесяти милях отсюда. Тот самый город, где они волочили беднягу. Но здесь дела обстоят неплохо.

Я помнил это ужасное преступление, совершенное несколько лет назад. Черного мужчину привязали к машине и таскали до тех пор, пока он не умер.

— Людей тут принимают за людей. Вряд ли вы услышите это слово на букву «Н», может, все еще где-нибудь на западе Техаса. — Он помолчал. — Я просто думаю, что мы должны смотреть в будущее, а некоторые люди все еще придерживаются старых взглядов. Как сто сорок лет назад.

— Что ты имеешь в виду?

— Рабство. Я не думаю, что работу сейчас должны давать, полагаясь на расовые предрассудки.

Я понял его утверждения, но я видел вещи немного иначе.

— Мне 59, и я помню, когда Верховный суд объявил вне закона расовую сегрегацию в школах. И я помню совершенно ясно, когда в шестидесятых, в конце концов, Конгресс гарантировал черным право на голосование. Это все происходило на моей памяти и как будто недавно. У нас была долгая история дискриминации, и, я думаю, это все еще встречается.

Он слушал.

Мы свернули с мощеной дороги на узкую тропу — просто две колеи. Я повернулся назад удостовериться, что наш караван едет за нами. Тропинка плутала по высокой траве, по обеим сторонам тропы пасся скот. Дорога спускалась в лощину, под колесами был песок, и руль проскальзывал.

Городская и сельская жизнь учит разным вещам, и я знал, что выросшие в городе русские в другой машине думали обо всем этом: «Куда, к черту, мы едем? Мы можем здесь застрять!»

— Эти ребята переживают, как бы не застрять, — сказал я.

— Да нет проблем, — сказал Марк, с уверенностью человека, который живет в деревне. — У меня есть цепь, и, если они застрянут, я просто вытащу их.

Он остановился возле деревьев. Впереди была река, и было видно песочный берег на другой стороне. Вода была мутная. Он смотрел на безмятежную воду. Чудесная голубая цапля медленно взлетела неподалеку.

— Это место какое-то особенное для тебя? — выпалил я неожиданно, но было уже поздно.

— Здесь я сделал предложение моей жене, — сказал он со стеснительной улыбкой.

Пока мы ехали, Марк сказал:

— Можно мне спросить тебя кое о чем? Там, на ранчо, Владимир, как мне показалось, говорил довольно сильные вещи о Боге.

— Ну да, у него сильные убеждения. Он атеист.

— На самом деле? — его глаза расширились от удивления.

— Да! И, как человеку, имеющему двойное гражданство — русское и американское, — ему важно, чтобы люди понимали, что у него есть такое право, как у гражданина.

Я рассказал ему о том нашем ужине с Познером в Москве. В нашей беседе я продекламировал преамбулу к Конституции:

«Мы, народ Соединенных Штатов, дабы образовать более совершенный союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать всеобщему благоденствию и закрепить блага свободы для нас и потомков наших, торжественно провозглашаем и устанавливаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

Когда я закончил, Владимир посмотрел на меня и сказал:

— Разве ты не чувствуешь, как мурашки бегут по твоей спине?

Марк посмотрел на меня.

— Я не хочу быть старомодным, но я хотел бы, чтобы вы поняли — я вырос с Библией, и я никогда не встречал никого, кто не верит в Бога. Как может кто-то иметь внутреннюю мораль, если он не считает Бога частью своей жизни? Возьмите, к примеру, меня. Мне нравятся прекрасные женщины, но я уже женат на одной. Я могу смотреть на других женщин, но я не могу их трогать.

— Хорошо, возьмем для примера меня. Я не думаю, что Бога нет, но у меня нет способа этого узнать. Я много думал об этом и пришел к тем же самым моральным выводам, которые ты использовал, комментируя ситуацию в Ираке. Ты сказал, что задавал вопрос сам себе, готов ли ты разрешить своему сыну воевать там. Для меня это совершенно точный вопрос: это значит, твой ребенок, мой ребенок и такие же чьи-то дети будут воевать там. Если я не готов позволить моему сыну поехать туда, как я могу поддерживать то, чтобы посылали чьих-то детей? Мы только что узнали друг друга, но я должен воспринимать тебя как человека, точно такого же, как я. Это мое понятие морали.

Марк Мур слушал — честный, открытый и принципиальный.

Мы проехали по низкому мосту, пересекающему маленькую речку, которая вытекала, будто из романа Марка Твена. Медленно движущаяся вода, пышные дубы вдоль берега. Пришло время сделать остановку, дорога привела машину под уклон, и мы свернули на маленькую парковку. Все, кроме меня и Познера, вышли размять ноги. Через некоторое время мы посмотрели вокруг и не увидели никого. Видимо, они спустились вниз по тропинке, ведущей в лес. Мы вышли из машины и пошли вслед.

Ограждения тянулись около сорока ярдов между деревьями и заканчивались на площадке выше границы озера. Дубовые деревья подчеркивали зеленую линию берега. На белой металлической табличке было написано: «Заповедник дикой природы штата». Люди Техаса оберегали это место от вмешательства.

Члены нашей команды любовались бутонами лилий, густо покрывающих озеро метров на пятнадцать. В чистейшей воде были видны головы трех маленьких крокодильчиков. Головы были примерно сорока сантиметров, и я предположил, что полная длина животных должна быть около метра с половиной. Мы все были очарованы этими дикими древними созданиями.

Близко к противоположному берегу я заметил в воде какое-то бревно, оно казалось черным по сравнению с травой, что привлекло мое внимание; вода, казалось, слегка рябила возле этого места. В недоумении я присмотрелся внимательно. Потом я понял, что бревно движется. Гигантский аллигатор направлялся прямо на нас.

Он пересекал озеро с большой скоростью. Вода бурлила сзади него, от движений его огромного хвоста, движущегося из стороны в сторону, как маятник часов. Тик-ток, тик-ток… Он был в половине пути от нас, потом в ста метрах, пятидесяти, приближаясь неумолимо, как поезд. Маленькие крокодильчики вдруг почувствовали его присутствие и бросились врассыпную. Большой аллигатор игнорировал их, направляясь прямо на нас. Он остановился возле лилий, в пятнадцати метрах от берега. Его огромная голова была покрыта гребнями и шишками, и я на взгляд прикинул — расстояние между его глазами было около тридцати сантиметров.

Кто-то из нашей команды начал тяжело шутить, борясь с элементарным страхом. Владимир и я стояли тихо, испытывая благоговейный страх. Здесь присутствовал чудесный старый мистер, возможно, четырех метров длиной. Его прямое происхождение возвращало нас на миллионы и миллионы лет назад, к эпохе динозавров. И не он, а мы, люди, были здесь новенькие и беззащитные.

Он смотрел на нас, оценивая. Затем его голова медленно погрузилась в воду, и он исчез.

Глава 12

Луизиана

Баннер был около двадцати футов длиной:

«АНГОЛА». ЕЖЕГОДНОЕ РОДЕО —

ОКТЯБРЬ 8, 15, 22, 29.

ПУБЛИКА ПРИГЛАШАЕТСЯ.

Спонсор КОКА-КОЛА.

Самое интересное, что этот баннер висел при входе в исправительную тюрьму «Ангола» штата Луизиана. «Ангола» была, возможно, самой печально известной тюрьмой Америки.

Тридцать лет назад мой отец был адвокатом у одного заключенного «Анголы» — афроамериканца, писателя, Эверета Джексона. Эверет еще подростком попал в тюрьму за вооруженное нападение, его приговорили, если мне не изменяет память, к сорока годам лишения свободы. Вскоре отец умер и так и не успел вызволить Эверета из тюрьмы. Тогда я решил сам помочь ему. В то время я работал супервайзером штата Сонома. Сначала я подал прошение, которое в конце концов было удовлетворено управляющим Луизианы.

Эверет много рассказывал мне об «Анголе». Я знал, что в тюрьмах Калифорнии очень жесткий режим. У «Анголы» была своя история. Против нее несколько раз выдвигала обвинения американская Общественная палата гражданских свобод. Суть обвинений сводилась к тому, что условия содержания в тюрьме нарушают Восьмую поправку к Конституции, которая, в свою очередь, запрещает «жестокие и чрезмерные наказания».

В 1869 году штат Луизиана арендовал у собственника плантации «Ангола» восемь тысяч акров земли под исправительную тюрьму. Хозяином плантации был бывший мэр конфедерации Сэмуэль Джеймс, глава всей тюремной системы штата. Публичные безобразия и зверства в этой тюрьме привели к тому, что в 1901 году штат все-таки выкупил эту землю у семьи Джеймсов, восстановив тем самым государственный контроль в «Анголе». На сегодняшний день площадь тюрьмы составляет уже восемнадцать тысяч акров.

Каторжные работы в этой тюрьме всегда были тяжелыми. Осужденные день за днем под палящим солнцем возделывали землю, строили набережные на реке Миссисипи. И за многие годы «Ангола» заработала репутацию самой жестокой тюрьмы Америки.

Эверет Джексон, выйдя из тюрьмы, весил восемьдесят два килограмма при росте сто семьдесят пять сантиметров. Он был в прекрасной физической форме, ни капли жира, только накачанные мышцы. Когда я сказал ему об этом, он ответил: «Чтобы выжить в «Анголе», ты должен быть сильным».

Когда мы приехали в «Анголу», нам показали отчетные документы, в которых говорилось, что условия содержания заключенных стали намного лучше, исключительно благодаря начальнику тюрьмы. И на сегодняшний день в «Анголе» прогрессивная тюремная система. Я не поверил в это.