Владимир Познер – Одноэтажная Америка (страница 47)
Он согласился на интервью, но сразу предупредил, что должен получить разрешение от руководителя корпорации. Это заняло еще полчаса. Его супервайзер, находившийся дома, сказал, что все в порядке, но ему нужно поставить в известность кого-то еще выше. Следующий человек позвонил в ресторан, выразив беспокойство по поводу съемок, как потенциально плохой рекламы. Я взял трубку, объяснил суть нашего проекта, напомнил ему про Ильфа и Петрова и заверил его, что нам так понравился ресторан, что в любом случае наша съемка будет иметь только положительный эффект.
«Хорошо. Но не снимайте внутри ресторана. Это наша корпоративная политика. Никто спорить с этим не имеет права».
Всей этой ситуацией Владимир был крайне недоволен. Особенно его рассердил тот факт, что корпорация может запретить менеджеру давать интервью. «Что это за Первая поправка к Биллю о правах! — воскликнул он. — Если компания может запретить говорить парню!»
И это правда. Еще тридцать лет назад, будучи студентом юриспруденции, я четко знал, что Первая поправка запрещает разглашать только правительственные секреты. Теперь частные компании тоже могут контролировать то, что их работники говорят о своей работе и работе всей компании.
Познер разговаривал с менеджером перед входом в ресторан. Джо отвечал достаточно честно. Он сказал, что американская мечта все еще жива и, если будешь много работать, можешь далеко продвинуться. Но в прошлые времена было гораздо больше правды во всем, и можно было, просто много работая, добиться успеха. Сейчас экономика очень сильно изменилась, и человек должен постоянно находиться в поиске новых возможностей; сейчас очень трудно вырваться из этого замкнутого круга. Он сказал, что верит в Конституцию и в Билль о Правах — это его основные принципы. Он верит, что Америка — свободная страна, но эта свобода ограничена некими правилами, заложенными в самой Конституции. И к этому добавил, что очень озабочен изменением восприятия американцев самих себя по этническим признакам. «Мои предки из Германии, и я горжусь этим. Но при этом я на сто процентов американец. Как же люди могут воспринимать себя как-то по-другому?»
Мэр Ардис посоветовал нам посмотреть статую Абрахама Линкольна в Пеории. По его словам, памятник установлен именно на том месте, где в 1854 году Линкольн говорил свою знаменитую речь об отмене рабства, а неделю спустя сенатор Стефен Дуглас призывал к сохранению рабства. Как и каждый американский школьник, я читал об этих знаменитых дебатах между Линкольном и Дугласом. Они оба изъездили весь Иллинойс, и всюду разворачивались жаркие дискуссии о рабстве. В учебниках моих дней это представлено просто как громкие дебаты, когда две популярные политические фигуры выражали свои контрастные принципы. Только спустя много лет я прочитал кое-что из того, что говорил Дуглас. Это были грязные политические технологии, игра на глубоких предрассудках белых людей. Он сказал, что если Линкольну кажется, что черные равны в правах с белыми, то ему должно быть очень комфортно, если его собственная жена будет ехать с негром в закрытой коляске, пока он, Линкольн, «как гостеприимный муж», будет править лошадьми…
Я бывал в Вашингтоне у памятника Линкольну перед зданием Конгресса. Я поднимался по ступеням и стоял рядом с огромной статуей мужчины, в полном спокойствии раздумывающего о судьбах нации. Что могло в Пеории сравниться с этим? Я ожидал увидеть сентиментальную небольшую скульптуру. Усилия маленького города увековечить небольшую частицу славы, доставшейся ему от Линкольна.
Мы подъехали к зданию суда, рядом с которым находилась эта скульптура. Я был удивлен ее небольшими размерами — в натуральный рост великого президента. Скульптура стояла на маленьком гравийном островке. Без мраморного постамента. Это был молодой Линкольн, не тот, которого мы привыкли видеть на картинках. Без бороды, выступающие скулы и взъерошенные волосы. Он был в костюме и жилете, что не скрадывало узости его плеч и худосочности телосложения. В нем ощущалась какая-то слабость, и, смотря на него, появлялись мысли о шатком его здоровье. Его ступни в ботинках казались очень большими и твердо стояли на земле. Я находился рядом с ним. Он был всего лишь на несколько дюймов выше меня.
Так вот — это был не тот Линкольн, о котором я много читал. Находясь здесь, я понял, что до этого
Владимир сказал о нем верно и сильно. Он сказал, что Линкольн был здесь, но не в качестве политического гиганта, каким мы его знаем. Он был здесь просто как человек. Он стоял здесь за шесть лет до того, как стал президентом, и говорил, что порабощение людей — бесчеловечно. Это не может больше продолжаться.
Мы закончили снимать, и ребята стали упаковывать оборудование. Я стоял рядом с мраморной плитой, на которой была выгравирована речь Линкольна, и слезы стекали по моему лицу.
Глава 6
Колорадо Спрингс
У нас ушло двенадцать часов на то, чтобы доехать из Чикаго через Сент-Льюис до Майами, штат Оклахома. В три ночи мы легли, а встали уже в семь. Потягивая кофе, я заметил на заправочной станции через дорогу от нас группу людей в ярких комбинезонах. Рядом с двумя пикапами с одинаковыми надписями «Кровельные работы» стояли пятеро рабочих и, судя по важному виду, их босс. Несмотря на такую рань я решился подойти к ним. Представившись, рассказал о нашем проекте и задал им обычные вопросы Владимира:
— Как вы считаете, Америка идет в правильном направлении? Жива ли еще американская мечта?
Мои вопросы, видимо, несколько озадачили кровельщиков, они ответили не сразу. Наконец один произнес, что времена нынче стали тяжелее, чем прежде. Я спросил: «А что для вас значит быть американцем?» Последовала очередная пауза. Затем раздался ответ: «Быть американцем лучше, чем мексиканцем!» — и все засмеялись. Думаю, рабочий не хотел никого оскорбить, но звучало это вызывающе.
Их начальник был озабочен будущим Америки и ее экономики, обеспокоен тем, что из-за наплыва иммигрантов его люди могут потерять работу. Самый разговорчивый из них прошелся по политикам: «Богатые становятся еще богаче, а политики служат им верой и правдой». Рабочий грубовато заметил, что «дерьмо скатывается с горы», а он с товарищами оказался как раз у подножия этой горы. Его жена беременна, а у них нет медицинской страховки. Роды будут стоить пятнадцать тысяч долларов. И единственная возможность для него получить деньги — заложить землю родителей.
Босс развел руками: «Я бы сделал медицинскую страховку своим рабочим, но это чересчур дорого».
Я поинтересовался, как, по их мнению, решить проблемы медицинского страхования. Цены на медобслуживание растут, а в стране почти пятьдесят миллионов незастрахованных американцев. Не стоит ли создать программу государственного страхования, как в Канаде и Европе? Нужно ли регулировать цены на медикаменты?
Никто из рабочих не задумывался над этими вопросами. Тот, у которого жена была беременна, проворчал, что его мнение все равно ничего не изменит. Он никогда в жизни даже не ходил на выборы.
Я спросил его: «А как же идея отцов-основателей США о том, что народ должен контролировать свое правительство?»
«Все это ерунда. Мой голос ничего не меняет».
Мы отправились в Академию дорожной полиции Оклахомы, где после интервью с Тедом Тернером к нам должен был присоединиться Владимир. Оператору удалось снять, как на сорокаградусной жаре Владимир и Иван лихо гоняют на автомобилях с офицерами полиции. Дело в том, что их пригласили поучаствовать в тренировочной погоне за условными преступниками.
Из Майами мы двинулись на запад, в сторону Нью-Мексико. Заночевали в Санта-Розе. Туда мы прибыли далеко за полночь, уставшие как собаки. Обогнавший нас на мини-вэне оператор снял, как наша группа вселяется в отель. Зарегистрировавшись, мы отдали паспорта и молча ждали ключи от комнат. Меня поразило то, что девушка-клерк сидела за пуленепробиваемым стеклом. Я наблюдал подобные предосторожности в больших городах с высоким уровнем преступности, но никак не ожидал увидеть это в маленьком городке. Оформление затянулось… Владимир и я первыми получили ключи от наших комнат и вышли на улицу выгрузить вещи. Неожиданно донесся глухой стук. Я оглянулся и увидел, что Иван, пытаясь выйти наружу, видимо, не заметил стеклянную дверь и стукнулся об нее. И теперь, как в пантомиме, толкал ее, пытаясь открыть. Только через несколько минут до меня дошло — Ургант решил просто пошутить. Потом мы долго смеялись.
Поднявшись ранним утром, я обнаружил, что в душе нет горячей воды. Впрочем, как и шампуня. Его, конечно, можно было купить — маленький пакетик за два доллара… Но обо всех этих неприятностях я тут же забыл, когда увидел через дорогу от отеля — о, чудо, настоящее,
Мы путешествовали несколько дней, и на каждой остановке нас встречали одни и те же франшизные забегаловки, где подавали одну и ту же пищу. И хотя мы были еще в начале пути, это однообразие стало надоедать. Я медленно подошел к кафе, потрепанная вывеска на котором гласила, что оно работает с 1954 года. И это вселяло надежду, что все будет как в старые добрые времена…