Владимир Познер – Одноэтажная Америка (страница 32)

— …Что вы думаете насчет так называемой «американской мечты»? Ну, если ты долго и усердно трудишься, если у тебя есть конкретная цель, если ты готов посвятить этому свою жизнь и так далее, то в итоге будешь вознагражден за свои старания и добьешься того, к чему стремился?

— Н-е-е-е. Для меня это, типа, как реклама. Ты можешь всю жизнь горбатиться, делать все, как надо, и все равно оказаться не в том месте. Понимаете, никто не ищет неприятностей, но от проблем не спрячешься. Ты просто можешь оказаться не в том месте, не в то время. Например, я сижу здесь и кто-то может взять и застрелить меня, а обвинят в этом вас, так как вы просто находились рядом. То есть вы не виновны, но все равно обвинят вас, ведь вы здесь рядом стоите, а того, кто это сделал, отсюда не видно, так что доказать вы этого сами не можете, и вас обвинят — и ничего вы с этим поделать не сможете… Вся эта фигня с «американской мечтой» ко мне уж точно никак не относится, я всю жизнь трудился, я работал с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать лет…

— Путешествуя по Соединенным Штатам, мы просим людей завершить предложение… Вот оно: «Для меня, лично для меня, быть американцем значит…»

— Ни-че-го! (смеется). Для меня это абсолютно ничего не значит, я и не задумываюсь, что значит быть американцем… Я никогда не думал об этом, никогда не говорил, типа «я люблю свою страну»…

— Кристофер, скажите мне вот что: почему вы согласились встретиться со мной?

— Я хочу, чтобы люди узнали, что здесь происходит на самом деле… Хочу, чтобы люди узнали, что здесь происходит. Потому что здесь к нам относятся хуже, чем к диким животным. А все, что вы здесь видите — это парадная часть, здесь все выглядит хорошо, здесь все такое аккуратненькое, беленькое, чистенькое, но там, внутри, полный беспредел…

— Вы сейчас говорите с очень большой аудиторией. Что бы вы им сказали? Что бы вы хотели, чтобы они узнали?

— Тем, кто в списке смертников, нужна помощь, нам нужна ваша помощь. Нам здесь нужно больше справедливости при определении списков смертников, больше справедливости во всей нашей несовершенной системе правосудия, всей Америке нужно побольше справедливости… Я считаю, что государству никого нельзя приговаривать к смерти, пусть Бог решает, кому жить, а кому — нет…

Когда я вышел из тюрьмы, я увидел около входа нечто похожее на тяжелую урну для мусора. Я открыл люк и увидел, что урна набита песком. На самом деле здесь разряжают свое табельное оружие входящие в тюрьму полицейские — это для того, чтобы в случае чего заключенный не мог бы вырвать у полицейского заряженное оружие. Я попросил оператора снять эту урну, но как только он приступил к делу, из тюрьмы выскочила белоглазая блондинка, которую я упомянул ранее, и стала требовать, чтобы мы сейчас же прекратили съемку, на которую у нас не было разрешения.

— И не вздумайте уезжать! — с угрозой добавила она.

Потом она позвонила какому-то начальству, минут через пятнадцать к нам вышли двое с недовольными лицами, я объяснил им, что снимал урну и больше ничего, кроме некоторых общих планов, что готов прямо здесь показать им съемку. Они посовещались минут пять и отпустили нас, сказав на прощание:

— В Техасе с полицией не шутят.

После тюрьмы ехали в сторону города Мемфиса, штат Теннесси, и спорили:

Познер: Я считаю, что главное право, которое есть у человека, это право на жизнь. Для меня, в принципе, государство не имеет права убивать человека.

Кан: Я считаю, что некоторые военные преступления, имеющие отношение к геноциду, заслуживают смертной казни. Я считаю, что некоторые виды насильственных, особо жестоких преступлений, требуют того, чтобы была возможность убить того, кто отнял чужую жизнь. Единственное, что смогло поколебать мою позицию, это интервью с монахиней Хелен Крейджиан, которая сказала, что мы совершаем ошибки, что присяжные заседатели иногда ошибаются. А если мы используем смертную казнь, то мы лишим жизни и невинных людей. Это неизбежно. И я ничего на это не смог возразить.

Ургант: Я правильно понимаю, что вам человек, которого вы интервьюировали в камере смертников, сказал, что у него был самый простой, плохой адвокат, и большинство из тех людей, которые сейчас находятся в камере смертников, они все были с плохими адвокатами, то есть с теми, которых им предоставило государство, и не было у них нормальных адвокатов, хороших, потому что у них просто не было денег. Получается — неравноправие. И получается, что рычаг опять во всей этой истории — это деньги. И в обратную сторону это может работать — виновный человек, имеющий хорошие деньги и хорошую защиту, может избежать этого наказания. То есть получается, что, по крайней мере, по этому показателю, демократия находится в загоне страшном.

Кан: Я не верю, что во многих странах мира равноправие находится на таком же уровне, как в Америке. У нас в большинстве штатов есть отлаженная система государственных защитников. Мы прошли долгий путь, чтобы защитить права от нарушений. Факт, статистический факт, состоит в том, что подавляющее большинство людей, которые предстоят перед судом по обвинению в преступлении, виновны в них. И многие из них — преступники-рецидивисты. Давайте не будем делать вид, что большинство людей в тюрьме являются невинными ангелочками, которым там не место. Это абсолютная неправда.

Познер: Но я говорил только об одном — о смертной казни. И когда ты говоришь, что есть люди, которые заслуживают смерти… я бы хотел, чтобы что-то ужасное и неотвратимое убило их. Они заслужили умереть от страшной формы рака. Я бы хотел этого, но я считаю, что мы, как люди, не имеем права отнимать жизнь у другого человека, мы совершаем узаконенное убийство. Хотим мы этого или нет.

Глава 15

Под покровительством Св. Иуды

Все-таки у Ильфа и Петрова было одно несомненное преимущество перед нами: тогда, в далеком 1935 году в Советском Союзе только единицы имели хотя бы какое-то представление об Америке. Для подавляющего большинства это была terra incognita, то есть, о чем бы ни писали авторы «Одноэтажной…», они могли не сомневаться, что для читателя это будет открытием.

Сегодня нет россиянина, который бы не имел представления об Америке, нет россиянина, который бы не видел ее в кино и по телевидению, уж не говоря о том, что около миллиона бывших граждан СССР и России ныне живут в Америке, часто приглашают к себе родственников, часто сами приезжают в гости к ним — словом, это уже никакая не terra incognita.

Мы можем лишь подметить какие-то новые черты, какие-то явления, которых не было семьдесят лет тому назад, или же попытаться иначе, под другим углом зрения рассмотреть то, о чем писали авторы «Одноэтажной…».

Едем мы в город Мемфис, штат Теннесси. Перегон из Нью-Орлеана длиннющий, останавливаемся в мотеле переночевать. Ильф и Петров писали о том, что никогда заранее не знали, в каком кемпинге заночуют: какие-то пропускали, будто у них была скверная репутация, в других останавливались, словно знали о них много хорошего. Мы поступали точно так же. Вот и в эту ночь завернули в мотель — и впервые нарвались на почти враждебный прием. За двойным и, как выяснилось, пуленепробиваемым стеклом сидела пухленькая чернокожая женщина в очках, которая на мой «добрый вечер» отрезала: «Дайте документы». Это был первый случай, когда потребовали что-либо, кроме кредитной карточки. Ургант тут же стал валять дурака, возводя глаза к небу, размахивая руками и громко жалуясь, что нет у него документов, что он бедный, брошенный путник. Я громко предположил, что он очень похож на арабского террориста. Женщина смотрела на нас строго, без тени улыбки. Ваня пошел деловым шагом за угол коридора, сделал вид, что достает пистолет, заряжает его, затем крадучись подошел к окошку, выпрямился и сказал:

— Где деньги?!

Никакой улыбки не последовало. Более того, женщина протянула руку к телефону. Я предположил, что их недавно ограбили.

Переночевали без приключений, утром пошли купаться в небольшой открытый бассейн, в котором Ургант стал учить Шейнина играть в «баба сеяла горох». Находившиеся тут же американцы смотрели на них, как на больных.

Итак, едем в Мемфис. Но пока мы едем, позвольте я расскажу одну историю.

Много-много лет назад в Америку приехала семья иммигрантов из Ливии. Жили они жили, и нарожали они девять человек детей. У отца этих детей был брат, тоже иммигрант, тоже женатый, но детей Бог не дал. И вот он взмолился:

— Послушай, брат мой, у вас с женой девять человек детей, а у нас — ни одного. Ради Христа, отдай нам одного, мы будем любить его, как собственного, он не будет знать ни горя, ни печали.

И отец девятерых, поговорив со своей женой, решил ему отдать младшего. Звали его Амос Альфонсус Музьяд Якуб. Мне мало что известно о его детских годах, но он рано стал мечтать об эстраде — мечтал стать эстрадным комедиантом. Понимая, что с таким арабским именем на эстраде делать нечего, он переиначил его на английский лад и стал Амосом Джейкобсоном. Потом вновь изменил свое имя на Данни Томас — это были имена его двух старших братьев. Данни женился, открыл овощную лавку, но продолжал мечтать об эстраде. Ездил на разные конкурсы, но все бесполезно. И вот наступил день, когда он сказал своей жене: