Владимир Познер – Cубъективный взгляд. Немецкая тетрадь. Испанская тетрадь. Английская тетрадь (страница 15)
– И учитель понял, что перед ним гений, – сказал мой отец. – Гений тот, кто видит все не так, как остальные.
Я запомнил этот рассказ отца на всю жизнь. И он снова вспомнился, когда я стоял в Барселоне перед домом «Ла Педрера» гениального испанского архитектора Антонио Гауди. Он видел не так, как другие.
Я не стану описывать «Ла Педрера», равно как и другие творения Гауди. Во-первых, я не сумею. Во-вторых, это бессмысленно. Архитектуру, скульптуру, живопись надо видеть, музыку надо слышать.
«Ла Педрера» сначала не приняли, требовали сноса этого дома, который «нарушал правила». То, что нам непонятно, то, что противоречит нашим принятым нормам и представлениям, мы отвергаем, а порой и уничтожаем.
Этим мы отличаемся от гениев.
Представьте себе: несколько сот человек собираются вместе и, строя этаж за этажом, возводят живую башню высотой с десятиэтажный дом. У основания башня широкая и, поднимаясь вверх, постепенно сужается, венчает же ее одиноко стоящий пятилетний ребенок, мальчик или девочка. На это невозможно смотреть, не затаив дыхание, это какой-то вызов, брошенный закону всемирного тяготения.
Говорят, что когда-то, в Средние века, так брали крепостные стены, оттуда название самой башни – кастель[9] – и тех, кто строит ее, – кастельеры. Время крепостей давно минуло, но кастельеры приезжают со всей Каталонии, чтобы в праздничный день возвести перед изумленным миром свои кастели.
Что это? Неодолимое стремление человека доказать самому себе, что он может все, а потом и еще немножко?
В стародавние времена, когда в Каталонии принимали нового короля, это выглядело так: Юстиций – лицо, специально выбранное для этой церемонии, – сидя на троне, говорил стоящему перед ним на коленях кандидату в короли:
– Мы, которые столь же хороши, как и ты, клянемся тебе, кто не лучше нас, признать тебя нашим королем и сюзереном при условии, что ты примешь все наши свободы и законы, но если нет – то нет.
В этих словах заключены гордость, чувство собственного достоинства, жажда свободы, все то, что, с моей точки зрения, делает человека Человеком. Особенно свобода.
Человек неосознанно всегда стремится к свободе, но именно неосознанно, не отдавая себя отчета об обязательствах, которые свобода накладывает. Быть свободным на самом деле гораздо труднее, чем быть рабом. От свободного человека требуется ответственность, раб же самый безответственный из всех людей: за него отвечает хозяин, раб лишь выполняет его волю.
В России сегодня довольно популярно мнение, что русскому человеку никакая свобода не нужна, что демократия – вздор, что русскому нужна «твердая рука», которая освободит его от хлопот и сама решит, как ему жить.
Мы не замечаем, как современные технологии, такие как Big Data, Facebook, Apple, Google, смартфоны, Amazon постепенно лишают нас свободы, лишают нас не только умения, но и желания самим решать свои проблемы, как они «взламывают» нас, получают доступ к нашим самым тайным желаниям, к нашим самым интимным сведениям и, получив этот доступ, начинают управлять нами.
Рождается новый тип рабства.
Но человек не может жить без свободы, без выражения своего «я».
Кастельеры тому доказательство.
Мне было лет десять, когда я впервые услышал фламенко. Именно так: услышал. Кто-то подарил мне двойной альбом Songs and Melodies of the World («Песни и мелодии мира»), который я стал слушать на подаренном же мне на дне рождения проигрывателе. Слушал с интересом, но без особых переживаний, и вдруг… резкий, горловой, рвущийся куда-то голос и гитарный перебор, какой-то неповторимый и неуловимый ритм. Потом хлопки, то плоские, то гулкие, и дробь каблуков. На обложке альбома против этой вещи было написано: Flamenco. И все. Так зовут исполнителя-певца? Гитариста? Когда я спросил отца, кто такой Фламенко, он, усмехнувшись, ответил, что не кто, а что: фламенко, сказал он, это танец.
Много лет спустя, будучи в Севилье, я, наконец, увидел фламенко и понял, что отец был прав, но не совсем. Потому что фламенко – это не танец, это не песня, это не игра на гитаре, это слияние воедино всего этого.
Описать не берусь. Скажу только, что фламенко – это всегда про печаль, всегда про любовь, всегда про смерть. И еще скажу, что кроме испанских цыган, никому не дано исполнять фламенко.
Что это за таинственный народ, цыгане? Почему он так занимал Пушкина («Цыгане»), Толстого («Живой труп»), Мериме и Бизе («Кармен»)? Ну, хорошо, для русской интеллигенции цыган являл собой олицетворение воли в душном царском обществе. А для французской? Нет объяснения.
А почему для Гитлера полное уничтожение всех цыган было не менее принципиальной задачей, чем «окончательное решение еврейского вопроса»?
Может быть, дело в вызове? В готовности отдать жизнь, но не отказаться от своих традиций, норм?
Мне пришлось побывать на юбилеях людей весьма обеспеченных и влиятельных в России, куда в качестве развлечения приглашались цыгане. Каждый раз я ощущал острое чувство неловкости, потому что это была «игра в цыган» со всеми этими «пейдоднапейдоднапейдодна», лихой, но совершенно лишенной нутра игрой на скрипках, гитарах и аккордеоне. «Интересно, что думают об этой публике эти цыгане, – думал я, – презирают? Рассматривают исключительно как лохов, с которых можно содрать бабло?».
Зайдите в таблао[10] в Мадриде, в Севилье, в Гранаде. Цыгане исполняют фламенко для себя, да-да, для себя. Если вы готовы заплатить им за это, то спасибо, но не более того. Главное – какое у вас лицо, какие глаза после каждого фламенко, главное, дошла ли до вас эта древняя и нескончаемая история. Если дошла – значит, ты свой, ты друг. А если нет – что же, значит, ты не поцелован Богом, тебя можно только пожалеть.
Алькасар по-испански значит крепость. На самом деле это слово арабское, как практически все слова, которые начинаются на «ал»: алгебра, алкоголь, алгоритм и так далее. Таких крепостей разбросано по Испании множество. Но эта, в городе Толедо, имеет особую историю. В 1936 году, когда Франко возглавил военный мятеж и объявил себя лидером нации, его сторонники, в основном военные, захватили алькасар. В течение семидесяти двух дней республиканцы тщетно пытались их выбить, а на семьдесят третий подошли преданные Франко вооруженные силы и устроили в Толедо кровавую баню. Говорят, река Тахо стала красной от крови.
Человек, рассказавший мне эту историю, – противник Франко. Когда я заметил, что защитники алькасара, выдержавшие семьдесят два дня осады, проявили героизм, он взорвался:
– Какой еще героизм?! Это же фалангисты, фашисты…
Интересный вопрос. Героизм имеет моральную окраску? Может ли быть фашист героем?
Помню, после выхода фильма «Девятая рота» у меня возник спор с приятелем-афганцем, который, как многие ветераны этой войны, не выносит критику как самой этой войны, так и ее советских участников.
– Интересно получается, – говорю ему я, – Брежнев и компания решили захватить Афганистан, для чего направили в эту страну «ограниченный контингент войск». Выходит, Советский Союз был агрессором. Не Афганистан напал на СССР, а СССР вторгся в Афганистан. Вы, советские солдаты, не защищали свою родину, свой дом от иностранного агрессора, а напротив, сами оказались в этой роли. Но в этом фильме советские солдаты показаны как героические бойцы, совершающие подвиги, а афганцы-моджахеды представлены как фанатичные злодеи, которых вы, доблестные бойцы, укладываете штабелями. Так я спрашиваю, кто герои: вы, агрессоры, или они, защитники своей страны?
Тут последовали возмущенные, приправленные отборным матом возражения, что, мол, никакими мы не были агрессорами, афганское руководство неоднократно просило советское руководство о военной помощи, мы выполняли свой интернациональный долг, – словом, весь этот набивший оскомину набор вздора. Достаточно вспомнить, что «афганское руководство» в лице Хафизуллы Амина было убито бойцами группы «Альфа», закатано в ковер и вынесено неизвестно куда. Убит был и его сын, так что с интернациональным долгом что-то не очень…
Но это я отвлекся.
Возвращаюсь к изначальному вопросу: героический поступок является таковым независимо ни от чего?
Пример. Советский солдат подбивает три «тигра» вермахта, тем самым останавливая на время наступление врага и спасая жизнь пятидесяти русским женщинам и детям, успевшим сбежать из своих деревенских жилищ. Герой?
Другой пример. Немецкий солдат подбивает три советских Т-34, тем самым останавливая на время наступление врага и спасая жизнь пятидесяти немецким женщинам и детям, успевшим сбежать их своих деревенских жилищ. Герой?
Я уже слышу ответ: первый – герой для советских, второй – для немцев. Ответ не принимается, хотя это, конечно, так. Но первый защищал свой дом от напавшего на него агрессора, второй же защищал свой дом от жертвы агрессора, который сумел взять верх. Они оба одинаково герои?
Еще пример. Человек, рискуя жизнью, вынес из горящего дома старика-инвалида и годовалого ребенка. Он герой? Безусловно. Но оказалось, что накануне он изнасиловал четырнадцатилетнюю девушку. Он по-прежнему герой?
Короче: герой в обязательном порядке предполагает наличие определенного морального компонента или не предполагает?