Владимир Поселягин – Мы - истребители (страница 75)

— Ладно, черт с тобой. Звено свое кому передашь? Учти, экспериментальные машины освоить не так легко, так что подумай.

— А смысл передавать?! Я что, на месяц улетаю? Посидят сутки, ничего не случится, вот пусть карты местности лучше изучат. Вчера, когда возвращались, с курса сбились, чуть на дружественный огонь не нарвались. Это надо же было додуматься — на незнакомой нашим зенитчикам технике пролететь над железнодорожной станцией?!

— Бывает. Начштаба сказал, ты вчера трех сбил?

— Да что там сбивать было?! Толстопузы. Я сюда силами мериться прилетел с истребителями, а не с бомбардировщиками. Мне в Госприемку доклад еще писать, а что я там напишу? Эпизод с охотниками не считать, я там был не в форме.

— Сейчас куда?

— А с соседнего аэродрома полк «пешек» взлетает, вот хочу половить рыбки в мутной воде.

— Это Матвеевский?

— Угу.

— Зря, у них хорошее истребительное прикрытие, там командир эскадрильи сам Коршунов. Тоже «Лавочкины» получили.

— Посмотрим. О, сигнал, ну все, давай!

Застегивая на ходу шлемофон, я побежал к своему «поликарпу», около которого суетились механик и оружейник.

— Ребята, идем «змейкой», — крикнул подчиненным, которые с помощью механиков надевали парашюты.

— Ясно, — ответили они хором.

«Все-таки удобно, что Иволгин мне их дал. Парни молодцы. Жаль, что после всех тестирований их вернут в Центр инструкторами!» — подумал я, разгоняясь по ВПП.

Это действительно было так. Ни один инструктор Центра не допускался до работы с курсантами, если сам не был в бою. То есть у всех имелись ордена и медали, потому как по уставу Центра каждый инструктор должен два месяца в году провести в боевых частях. Именно поэтому все инструкторы в Центре пользуются большим уважением среди курсантов, и небезосновательно. За два года уже двое из них успели получить высшие ордена — ордена Ленина.

В этот раз вылетели мы двумя парами, были только экспериментальные машины. Мой ведомый — младший лейтенант Жуков, позывной «Жук». Ведущий второй пары лейтенант Голубь, позывной «Сурок», и его ведомый, лейтенант Ястребов, позывной… нет, не «Ястреб». Позывной его «Змей». Их не я давал, а в штабе полка, там оказался целый список разных позывных, иди и выбирай, парни выбрали. У бомбардировщиков и штурмовиков было не так: позывной давался звену, а внутри — номера. Например, «Сокол-один» — у командира, «Сокол-два» — у первого ведомого. И так далее.

Шли мы плотно, чтобы можно было общаться в режиме радиомолчания. И когда впереди показалась излучина реки — наш первый ориентир, я знаками показал Сурку, чтобы набирал высоту.

Пора было перестраиваться в «этажерку».

— Сурок, бойся!

Этот крик-приказ отработан у курсантов до автоматизма, поэтому оба резко ушли в сторону, сорвав атаку пары свалившихся сверху «мессеров». В такой ситуации немцы обычно с набором скорости уходят вниз и на бреющем убегают к себе, но тут был один момент. Кувыркнувшись, Сурок дал очередь поперек курса гитлеровцев, на которую ведомый противника и наткнулся.

— Сурок, ведущий мой, добей подранка.

— Понял!

Клюнув носом, я направил свой истребитель следом за фрицем.

— Уйдет, Хромой! — раздался азартный вопль ведомого.

— Вокруг смотри, а не на «мессер» пялься. Они могут не одной парой работать, — остудил его.

— Понял, — уже спокойней ответил ведомый. Первый бой, что поделаешь.

Я не ошибся. Когда вогнал очередь в кабину улепетывающего немца, услышал вопль ведомого: «Хромой, бойся!» — и рядом прошла очередь.

Рука на автомате увела ручку управления влево. Чуть не сбив крылом верхушку высокой сосны, я ушел в сторону и стал набирать высоту, активно крутя головой.

Немцы обнаружились правее, они вели бой с Жуковым.

— Какого хрена ты от меня оторвался?! — прорычал я, разворачиваясь.

Бой шел над небольшим лесом с маленьким голубым озером посередине. В нем часто отражались истребители.

Развернувшись, пошел к этому клубку, но не успел. Фрицы не стали дожидаться ни меня, ни вторую пару, которая тоже неслась на всех парах.

— Жук, что у тебя?

— Левая плоскость повреждена, с трудом удерживаю высоту.

— Ясно. Сурок, на тебе прикрытие. Возвращаемся.

Голубь стал набирать высоту, а мы медленно потянули на аэродром.

— Что с самолетом? — поинтересовался Покрышкин, подходя ко мне.

— Левая плоскость вдребезги, как Жуков дотянул, не знаю. Чудом только. Каплин сказал, за пару дней восстановят. Крыло с нуля придется делать, — промычал я с набитым ртом — комполка нашел меня в столовой во время обеда.

— Что у вас там произошло? Цаплин со своим звеном недалеко проходил, видел, как от вас пара охотников драпала да дымы на земле.

— Двух приземлили. Одного я, верткий был, со второго раза попал, другого Голубь. Второй раз на охотников напарываемся, тебе это не кажется странным?

— Просто повезло. Я одну эскадрилью отрядил на их ловлю… О, кстати, похоже, сигнал от ВНОСа. Слышишь, дежурное звено пошло? Наверняка где-то охотников засекли.

— Вот, товарищ гвардии подполковник, ваш обед, — поставила поднос девушка-официантка с лицом знойной красавицы и телом Афродиты. Было видно, что несмотря на молодость, цену она себе знала.

— Спасибо. Так что у вас там произошло? — продолжил Покрышкин разговор, мешая сметану в щах и беря кусок нарезанного ржаного хлеба.

— Да что, шли на место сбора, как Голубя атаковала пара. Одного подранили, лейтенант за ним, добил. А я ведущего перехватил, тоже в землю вогнал, а тут вторая пара. С Жуковым схлестнулись. Тот меня бросил, решил силушки молодецкой показать.

— Молодой еще, службы не знает, — промычал согласно Покрышкин.

— Угу. Ты десерт будешь?

— Конечно, и убери руки от моего, ворюга.

— Тогда я еще закажу. Зоя! Еще блинов с медом! Спасибо.

— Я все спросить хотел. Завтра вылетаешь, не споешь тут песню про штурмовиков, что два месяца назад по радио исполнял? И кстати, когда она выйдет на пластинках? А то уже четыре пластинки выпустил, а этой в них не было.

— На пластинках я ее не записывал, а спеть — почему нет?

— Знаешь… ты изменился, — через пару минут, когда я доедал третий десерт, негромко сказал Покрышкин.

В это время в столовую как раз ввалилась очередная партия жаждущих утолить голод, поэтому он и понизил голос.

— Изменишься тут. Война, считай, один год за пять. Да еще Академия эта… «Вы себя ведете недостойно старшего офицера! Будем переучивать!» — передразнил я одного из своих преподавателей.

— Я смотрю, переучили.

— Кишка у них тонка. Вон когда Ваське Сталину полковника обмывали, ни одного слова не сказали, а когда я со своими однополчанами в ресторан завалился, так давай брюзжать, мол, недостойно.

— Они правы.

— Не в этом случае, это парни, с которыми я воевал. Да будь я генералом, а они сержантами, ничего бы не изменилось. Они боевые товарищи, и ничего тут не поделаешь.

— Тут ты прав.

— Угу. Держатели старых традиций, — брюзжал я. — Помнишь, как летом сорок второго погоны вводили?

— Еще бы!

— Вот эти больше всех возмущались, а когда с фабрики вышли офицерские погоны, так первые их нацепили.

Вечером, выйдя из землянки, где с Линьковым обсуждал маршрут полета, наткнулся на одного из двух контрразведчиков. Старшего из них.

— Товарищ гвардии подполковник, можно вас на минутку?

— Да, конечно. — Изменив маршрут, я направился за ним, вместо того чтобы идти к опушке, где готовили импровизированную сцену. Мое обещание спеть было воспринято серьезно.

Мы просто отошли в сторонку, где мало кто ходил, и, остановившись под тенью берез, поговорили. Капитана интересовала причина, по которой я набился в группу. Честно ответил ему, что хотелось побывать там, где началась моя военная карьера. Да и задание выполнить тоже хотелось. А задание у нас было непростое, ой какое непростое! Похмыкав и взяв у меня еще две подписки о неразглашении, контрразведчик удалился. Через десять минут я был на опушке.