Владимир Поселягин – Комсомолец (страница 47)

— Я председатель Михайловского колхоза. Этот преступник напал на меня и избил, — невнятно, но на удивление здраво вдруг сказал продолжавший лежать в пыли возница.

— Ты еще забыл сказать, падаль, что я тебя разоружил.

Подняв наган, я покрутил барабан, проверяя, заряжен ли он был. Убедившись, что да, сунул в карман штанов.

— Так все-таки что тут произошло? — продолжил настаивать железнодорожник.

Несмотря на то что воинский эшелон прошел в сторону Ровно, все, кто был свидетелем наказания, не спешили двигаться дальше и ждали развития событий. С сожалением посмотрев на испачканный кровью хлыст, я замахнулся и кинул его в кусты — все равно им не пользуемся — после чего пояснил свидетелям:

— Когда двигаешься среди таких же беженцев и обездоленных, не надо кичиться своим положением и травить голодных детей, обедая у них на глазах, а потом называть моих сестер «всякой швалью». Я, надеюсь, доходчиво все объяснил? Получил он за то, на что нарывался.

— Это все равно не по закону, — нахмурился железнодорожник.

— Да, — согласно кивнул я. — Я подумывал просто пристрелить его или всадить в живот пару пуль, чтобы он помучился. Но потом понял, что я не он, на подобное не пойду, вот хлыстом и поработал… С нежностью.

— Что тут происходит? — громко спросил сержант НКВД, в сопровождении трех бойцов протискиваясь через окружающих нас зрителей.

— Я все скажу! — неожиданно вскочил возница и, подскочив к брезгливо отодвинувшемуся от него сержанту, тут же затараторил: — Это преступник, он разоружил меня и забрал оружие! Я председатель Михайловского колхоза Слуцкий…

— Документы есть? — перебив его, спросил сержант.

Пока тот предъявлял документы, пытаясь достать их разбитыми пальцами, на которые я «случайно наступил» во время экзекуции, осмотрелся, заметив на дороге полуторку, с пятью бойцами НКВД рядом, на которой, видимо, и прибыли эти представители власти. Один из подошедших бойцов попросил у меня документы, потребовал также вернуть оружие, причем достаточно вежливо. Оружие я вернул, в ответ потребовал предъявить документы бойца. Тот кочевряжиться не стал и предъявил. Проверка показала их подлинность, следы скрепки и метки присутствовали.

Когда боец заканчивал с интересом читать мои документы, подошли сержант с сопровождающим его председателем, на лице которого помимо грязи и расплывающихся синяков светилось злорадство.

— Что тут, Смелов?

— Да вот, товарищ сержант, наш оказался. Из луцкого отдела, — ответил тот.

Я с усмешкой наблюдал, как злорадство сползает с лица председателя чего-то там и сменяется страхом.

— Понятно, — изучив документы, протянул сержант. — Ну и что вы не поделили?

Мой рассказ он выслушал внимательно, пару раз кивнул и громко сообщил заметно рассосавшимся зрителям:

— Ничего интересного тут не происходит, граждане, попрошу проследовать по своим делам, — после чего, повернувшись, спросил: — В Киев?

— Да, там бывший начальник отдела работает, на повышение пошел. Он, я да пара ребят, что майор увел с собой — вот и все, кто уцелел из отдела.

— А остальные?

— Немцы внезапно ворвались в город, подогнали к отделу огнеметный танк, и всех ребят, что отбивались… — я расстроенно махнул рукой. — Некоторые живыми факелами выпрыгивали из окон, их прямо на земле добивали солдаты. Я чуть-чуть не успел, вел взятого живым немецкого диверсанта в нашей форме. У меня на глазах все было. Пришлось уничтожать его и уходить дворами.

— М-да-а, — протянул сержант. — Не слышал об этом…. А рука?

— Это потом, на мосту в районе Ровно, снайпер из группы немецких парашютистов снял.

— Ясно.

Осмотревшись и убедившись, что кроме наших двух телег, «ЗИСа» и местного железнодорожника никого рядом нет, сержант нанес великолепный молниеносный удар, буквально утопив кулак в животе председателя. Тот упал на колени, и его начало шумно рвать. Бойцы, брезгливо на него поглядывая, начали обыск телеги председателя, велев пассажирам покинуть ее.

— Человек всегда должен оставаться человеком, — пояснил сержант этому непонятному председателю, после чего, скомандовав бойцам занимать места в машине, протянул руку мне и сказал: — Надеюсь, еще свидимся… кстати, как твоего бывшего начальника фамилия?

— Рогозов, — улыбнулся я.

— Товарищ сержант! — негромко окликнул его один из бойцов, что-то доставая из телеги. Я не рассмотрел, что именно, сержант загораживал.

Тот, видимо, рассмотрев, что именно ему показывал боец, развернулся с перекошенным от ярости лицом и, подскочив к председателю, буквально футбольным ударом утопил носок сапога в многострадальном животе ублюдка. Тот всхлипнул еще раз и замер в одной позе, свернувшись калачиком. Но он был еще жив, я видел, как он судорожно пытается вздохнуть.

— Грузите эту падаль, — махнул рукой сержант.

Один из бойцов допрашивал дородную бабу и, видимо, сынка возницы, два бойца подхватили два мешка и понесли их к машине, потом вернувшись за председателем.

— Что там у него было? — негромко спросил я.

— На десяток расстрелов точно есть, — расстроенно ответил сержант и, еще раз протянув руку, сказал: — Удачи.

Парни попрыгали в машину, и та, завывая изношенным мотором, покатилась по дороге в сторону Житомира, а я коротко кивнул тоскливо мнущемуся рядом железнодорожнику и, вернувшись к своим, велел, забираясь в повозку:

— Трогай.

До Киева было порядка ста пятидесяти километров от того памятного железнодорожного переезда. Проехали мы их вполне благополучно, и без особых происшествий за четыре дня достигли окраин города. Когда он стал виден, Сема опустил поводья и счастливо вздохнул:

— Доехали.

— Ты правь давай. Вон туда, там встанем, — указал я рукой, привстав на колени.

— А что, в город заезжать сегодня не будем? — спросила заслуженная учительница.

— Время вечернее, к тому же военное. Вы что-нибудь про комендантский час слышали?

— Ах, ну да… Да, тогда лучше переночевать тут, в поле, а завтра въедем в город. А ведь отсюда, от окраины, до дома, где живет моя сестра, всего десять минут идти. А дальше родители. Местная я.

— Я понимаю, что хочется побыстрее увидеть своих близких, но почти десять дней ехали, еще ночь можно потерпеть, — ответил я и спросил Семена: — Пост видишь?

— Да, на дороге с мешками и будкой.

— Это стационарный пропускной пункт. Давай к нему, рядом встанем.

— Похоже, там рядом натоптано, кто-то уже лагерь разбивал, — кивнул Сема.

— Да, похоже, — рассеянно ответил я. — Видишь у речки место удобное? Вот туда давай. Заодно искупаемся, мне тоже помыться хочется. Хотя бы ниже пояса, да и верх протереть влажным полотенцем можно.

Встали мы лагерем нормально. Когда ужин был почти готов, к нам наведался представитель с блокпоста в звании сержанта. Узнав, что мы беженцы с западных районов, покивал, внимательно слушая, проверил документы, у меня особенно — я все еще двигался под прикрытием Михайло, — после чего ушел, отказавшись от предложения отужинать с нами.

Утром мы благополучно въехали в город, нас попытались было досмотреть, хоть и мельком, но появившийся из блиндажа знакомый сержант велел пропустить. В принципе, против досмотра я не возражал. Кроме табельного оружия, ничего предосудительного со мной не было, все лишнее я прикопал в одной из посадок в выворотне, завалив прошлогодней листвой и замаскировав. Все равно долго не пролежат, быстро вернусь.

— Сюда, налево надо, куда ты правишь? — командовала Зинаида Михайловна.

— Мама, там машина с углем разгружалась, не проехали бы мы там. Сейчас тут повернем, а там по переулку и к бабушке с дедушкой проедем, — объяснял Сема. Он этот район знал хорошо, каждое лето тут проводил, поэтому правил уверенно.

Действительно, проехав по улице, где стояли частные дома, мы свернули в узкий тенистый переулок и, кланяясь низко висящим ветвям вишен, яблонь и груш, выехали на параллельную улицу, где остановились у довольно прилично выглядевшего дома.

— Ничего слышать не хочу, погостите у нас, — заявила нам Зинаида Михайловна, когда Семен натянул поводья.

Отрицательно покачав головой, я ответил:

— Извините, мы не можем. В городе максимум на пару дней пробудем, после чего поедем в Москву. Задерживаться мы тут не можем.

— Ну, хоть эти два дня погостите… — тут она умолкла и, ловко соскочив со скамейки, шустро похромала к появившейся старушке, что вышла из-за ворот на улицу, подслеповато поглядывая на нас.

Как я ни объяснял, что нам требуется спешить, однако Ивановы втащили-таки нас уговорами в дом и усадили за шустро накрытый стол, пока Семен и его дед распрягали Красавца.

Одним словом, освободиться мы смогли только через два часа, мне даже ремень на брюках пришлось расстегнуть, чтобы было посвободнее. Да и сестренки осоловели от еды.

— Зинаида Михайловна, — подошел я к беседующим на кухне трем женщинам: учительнице, ее матери и недавно прибежавшей сестре, — у вас до которого часу работает рынок? Купить кое-что нужно.

— А что именно? — поинтересовалась ее мама, Клавдия Ивановна.

— Одежду для сестер. Некоторые предметы для путешествий, в частности одеяла, ну и другую мелочь. Поистрепались они, да и платья у них единственные.

— А зачем покупать, если у нас все это есть? — всплеснула руками Клавдия Ивановна. — Зина, открывай сундуки, поделимся одежкой-то.

— Да лучше мы сами, — попытался было я возра зить, но на меня сердито шикнули, сказав, откуда, мол, у сиротинушек деньги, и увели сестер в зал примерять старые запасы. Если что, можно и перешить, швейная машинка имелась у безотказных соседей.