Владимир Поселягин – Коммандос (страница 27)
— Ты кто? — хрипло спросил он, выдув полфляги, но я проигнорировал его вопрос.
— Жаль на такую мразь воду тратить, но побеседовать нужно, то есть мне нужна твоя ясная голова, — отложив фляжку в сторону, я достал блокнот с острозаточенным карандашом. — Кто тебе известен из националистов, сотрудников батальона «Нахтигаль» или лидеров ОУН?
— Слушай, парень, ты ошибся, я простой водитель на автобазе, Лукин моя фамилия, — проговорил тот, честно глядя мне в глаза. Русский знал отлично, говорил без акцента.
— Ты Станислав Яцко, тот самый, что из отцовского «максима» расстреливал беженцев на дороге на Львов. Вечером этого же дня войсковую колонну обстрелял, но трусливо бежал, бросив пулемет на месте. Потом у тебя убили брата, и ты, соединившись с бандой Юдиневича, обстреливал войсковые колонны, работая в тылу советских войск. После оккупации этих земель немцами поступил к ним на службу. Инструктор в батальоне «Нахтигаль». Учишь пулеметному делу. Где я ошибся?
Вместо ответа тот попытался ударить меня обеими ногами, но не смог. Легко уйдя в сторону, я нанес ответный удар. Тот замер, глядя на деревянный стержень, воткнутый в его коленную чашечку. Быстро запихнув кляп ему в рот, я обломил карандаш у основания и с безразличием наблюдал, как Яцко корчится в яме, стал стругать карандаш, заново затачивая. Тот уменьшился по размеру на треть.
Пришлось ждать около двадцати минут, пока Яцко успокоится. Посмотрев на его красное, как помидор, лицо, я выдернул кляп и спросил:
— Воды еще хочешь?
Тот только кивнул, не в силах что-то сказать. На шее у него была кровь, стесал о кирпичи, когда бился затылком о стенку от боли. Коленная чашечка — это реально больно, я даже опасаться начал, что у него сердце от болевого шока остановится. Не-е, крепкое оказалось, выдержал.
Когда тот напился, я снова приготовил блокнот, крутя стержень карандаша между пальцев, и задал тот же перечень вопросов. Несколько секунд Яцко смотрел, как кролик на удава, на коричневый стержень карандаша, но потом нервно сглотнул и стал отвечать на вопросы. Что, где, когда.
Закончил я, когда уже совсем стемнело, и, устало убрав два полностью заполненных показаниями Яцко блокнота в мешок, услышал его хриплый голос:
— Что ты со мной сделаешь?
— После того что ты сделал, легкая смерть тебе не грозит, — хмуро буркнул я, разминая пальцы. — Однако пытки мне претят, хотя если поработать над тобой, уверен, я получу удовольствие. Однако у меня на тебя другие планы… Вот, нашел в подвале, в арсенале.
Потянувшись, я достал шесть шомполов и показал их Яцко. В его глазах начало появляться понимание, но закричать или подать сигнал он не успел, хотя буквально в шестидесяти метрах от нас на улицах прогуливались прохожие и патрули — я сунул ему кляп в рот. Потом ножом сделал надрез на шее и, раскатав материю, подсвечивая фонариком, стал творить. Вместо кисти мне хватало и пальца, а краски было вдоволь, литров пять без малого.
За час, закончив с этими художествами, я стал подготавливаться, у меня вся ночь впереди, но следовало все же все прикинуть и присмотреться.
Оставив Яцко снова в яме, я вышел на улицу и направился к ближайшей колонке, там сам напился, прополоскал фляжку и наполнил ее, убрал в мешок. Из него же достав пару пирожков — следовало подкрепиться, ужин я пропустил, — зашагал к площади, где были административные здания и комендатура. Мне хватило около двух часов на разведку, после чего я вернулся к Яцко и устроился на кирпичах. Мне нужно было переждать порядка шести часов.
Камера была полна, женщины спали сидя на нарах, кто-то устроился под ними, кто-то на тонкой подстилке из соломы у стен. Камера, которая была рассчитана всего на десятерых, вмещала около тридцати женщин, от совсем молоденьких до откровенных старушек. Чуть в стороне во сне стонала пожилая женщина, на последнем допросе ей отбили почки. Зажавшись в комочек, сидела и дремала девушка, после насилия во время очередного допроса ее глаза потеряли разум, и с тех пор она больше напоминала зверька, который шарахался от всех. У многих была своя судьба, многие могут рассказать историю, что их посадили сюда без вины, что в большинстве случаев было правдой, но все они чутко прислушивались к шагам надзирателя. Тот знал об этом и специально ходил в подкованных сапогах. Это ломало психику многих сидельцев не хуже ожидания приговора.
Вот и сейчас, сперва еле слышно, но потом все ближе зазвучали эти страшные шаги. Многие просыпались и со страхом прислушивались, некоторые смотрели на полуподвальное окно, там было еще темно, что-то рано на этот раз появился надзиратель. О нем знали во всех камерах, он тут служил и при советской власти в той же должности, и с приходом немцев остался на прежней работе, честно служа любым хозяевам.
В этот раз шаги замерли у женской камеры, послышалось звяканье связки и шорох входящего в замок ключа. Дважды щелкнул замок, отчего у многих узниц сердце пропустило один или два удара, а одна старушка упала в обморок, и с жутким скрипом дверь отворилась. За ней стоял надзиратель, неяркое коридорное освещение больно било по глазам узниц, как лучи солнечного света. Многие морщились и закрывали глаза.
— Соломина, с вещами на выход, — хмуро скомандовал надзиратель и нетерпеливо посмотрел на заво зившуюся на нарах женщину.
Вещей у нее не было, поэтому кутаясь в небольшую кофточку — в камере было прохладно, она вышла в коридор, после чего удивленно замерла. Надзиратель был не один, кроме него в коридоре присутствовал совсем молоденький смутно знакомый паренек. Он был весь какой-то ладный, подтянутый, чистенький, с перекинутой через руку курткой, вот только в руках у него был черный пистолет со странным набалдашником на стволе.
Когда надзиратель закрыл камеру и вытащил ключ из замка, трижды довольно громко кашлянул пистолет в руках юноши, отчего прозвучало едва слышное эхо, и тот приложил палец к губам, прося соблюдать тишину. Только с некоторым шумом упало тело надзирателя на бетонный пол, да узница, не понимающая, что происходит, медленно выпустила воздух, набранный для крика, и кивнула. Она узнала стоявшего перед ней.
— Уходим, — едва слышно сказал он.
— А?.. — указала женщина на камеры.
— Я займусь этим чуть позже. Ваша дочь, Анна Михайловна, попросила освободить вас. Она ждет, идемте за мной, — юноша произнес это так тихо, что большую часть женщине пришлось угадывать.
Когда они направились к лестнице, что вела на первый этаж, то Анна Михайловна заметила, что в отличие от нее юноша шагает совершенно бесшумно. Поднявшись на первый этаж, они прошли по коридору, и Соломиной, вздрагивая, приходилось переступать через тела убитых, что лежали в коридоре. Она приметила двух немцев и трех в полицейской форме. У входа за столиком дежурного сидел еще один немец, и со стороны казалось, будто он спал, положив голову на руку, тянувшуюся к телефону, но едва видная струйка крови показывала, что это не так, да и у входных дверей женщина отчетливо расслышала, как кровь, стекая со стола, громко капает, ударяясь о пол.
— Вы сейчас выйдете, повернете направо и направитесь по улице до поворота с Лесной, там Безымянным проулком до речки. Потом вверх по реке километров семь, там в лагере будет ваша дочь. Поторопитесь.
— А вы?
— А у меня еще тут дела. Поторопитесь, площадь пуста, но уже рассвет, скоро начнут появляться на улице прохожие, — мельком посмотрев на наручные часы, поторопил женщину паренек. Ей показалось, что он чего-то ждет, чутко прислушиваясь.
— Хорошо, — кивнула она и, выйдя на крыльцо бывшего отдела милиции, вздрогнула: между стеной и грузовиком рядом с крыльцом штабелем лежали четыре немца. Машинально перекрестившись, она отошла от крыльца и вдруг услышала мычание. Подняв голову, женщина оцепенела от ужаса: на месте, где ранее весел флаг со свастикой, был винтовочными шомполами прибит к фронтону мужчина в немецкой форме. У него не было ни рук, ни ног, а культи были прибиты к деревянным рейкам. Он был жив и, наблюдая за ней полными страдания глазами, только мычал через вставленный кляп, а под ним висел туго натянутый транспарант, на котором было написано чем-то темным следующее: «Это Станислав Яцко, убийца женщин и детей. В начале войны он расстрелял из пулемета колонну беженцев, погибло шестьсот человек, больше ста из них дети. Добро всегда накажет Зло. Леший».
Вдруг земля дрогнула, где-то рядом, там, где находились казармы карателей, раздался мощный взрыв, и над кварталом поднялось большое грибовидное облако пыли и камней. Этого Анна Михайловна уже не выдержала и побежала изо всех своих невеликих сил вниз по улице в сторону нужного перекрестка. Главное для нее было забыть весь этот ужас. Через двадцать минут, когда она, вздрагивая от любого шороха, двигалась рядом с речкой, вдруг замерла, испугавшись. Сидя на кочке, ее ждал тот самый паренек, куртка у него лежала на коленях, рядом стоял плотно чем-то набитый мешок. Встав, он отряхнул штаны и спокойно сказал:
— Давайте я вас провожу, тут километра полтора всего осталось.
Однако женщина продолжала молчать, пристально его разглядывая. Тут ее пронзила молния-воспоминание о столовой отдела, где один из сотрудников окликал этого юношу, что как раз приступил к обеду. Тот назвал его Лешим.