Владимир Поселягин – Коммандос (страница 23)

— Дальняя бомбардировочная? — спросил я, появляясь прямо рядом с ними. Те вздрогнули, но от решительных действий отказались, на это намекал «вальтер», увенчанный глушителем, что я держал в правой руке.

— Из дальней, — кивнул один из летунов, под расстегнутым воротом комбинезона которого я приметил командирскую гимнастерку с тремя кубарями. Все летчики с настороженным интересом разглядывали меня.

— Не балуй, — указал я стволом на одного, что, стараясь делать это незаметнее, потянулся к кобуре.

— Кто вы такой? — спросил лейтенант.

— Так, путешественник. Кстати, с одним экипажем из дальней бомбардировочной я уже встречался. Экипаж капитана Колясьева. Помог ему угнать у немцев «Юнкерс» и отправил домой. Под Берлином это было.

По мере моих слов глаза всех четверых летчиков расширялись и расширялись, пока они буквально не вылупились на меня.

— Ты Леший! — ахнул старлей.

— Он самый, — слегка склонив голову, подтвердил я, после чего присел на корточки и спросил: — Судя по вашей реакции, парни добрались до своих. Так?

— Добрались, — кивнул лейтенант и рассказал.

Оказалось, так добрались, что сели на собственном аэродроме и попали в руки отцов-командиров. И пока особисты не приняли их на руки, информация разошлась. Не знаю почему, но спустя неделю во всех газетах появилось сообщение о том, что один из бойцов осназа НКВД пробрался в самое сердце Германии и уничтожил одного из лидеров нацистов. Мой позывной был озвучен, ладно хоть фото не выложили, где я позирую рядом с убитым адмиралом, а где он просто лежит, выпустить в газетах не постеснялись. О том, как мы угнали самолет, тоже было указано во всех подробностях всех газет, даже в заграничных вышли заметки об этом. Хотя в Швейцарии, например, я такой информации не нашел.

Сами парни были из другого полка, но о знаменитом на весь Союз капитане, кстати, теперь майоре, слышали все, да и встречаться приходилось. О себе экипаж майора Верещагина особо ничего интересного не рассказал: летели в Польшу, бомбили железнодорожный узел, на обратном пути их подловила пара охотников, пришлось прыгать с парашютом. Штурман-бомбардир пострадал, нога распухла, собрать удалось только пятерых, ветер сильный, разбросало, и вот они уже три дня на голодном пайке пробирались в лес, где стоял мой отряд. Надеялись найти там партизан. Питались луковицами камышей, и тем, что находили в полях. Пока хватало. Кстати, их все же оказалось не четверо, а пятеро, борт-стрелок ушел дальше, разведывать путь, и вернулся к концу нашего разговора, когда я разматывал тряпки, намотанные на ногу второго лейтенанта. Командира экипажа тут не было, только зам, тот самый старлей с фамилией… Иванов.

— Не перелом, просто вывих, хоть и запущенный, — мельком обернувшись и осмотрев подошедшего пятого летуна, ответил я на вопрос однофамильца. — Держите его, сейчас вправлять буду.

— А сможешь? — уточнил Иванов.

— В этом я профи, не только вывихиваю, но и вправляю.

В рот штурману сунули палочку, чтобы он эмаль зубов не покрошил, и я резко дернул-потянул за ногу. С легким хрустом сустав встал на место. Лейтенант дернулся, как от удара тока, и замычал, но товарищи его крепко держали.

— Ну, вот и все, пару дней старайся не наступать, — инструктировал я его, бинтуя ногу теми же тряпками, которые ранее были нательной рубахой. — Потом неделю с тросточкой походишь, а там уже заживет.

— Быстро ты, — утерев пот со лба, выдохнул однофамилец.

— Да это ничего. Вот что, я тут подумал и решил отправить вас в свой отряд, пересидите там, в себя придете, а чуть позже способом Колясьева я вас к нашим отправлю. Подходит?

— Подходит, — кивнул удивленный старлей. — Мы и сами просить хотели…

— Тогда ждите тут, — прервав его, скомандовал я, — я за повозкой сбегаю… Блин, доберусь я до Луцка или нет?

Добравшись до повозки, та была на месте, никто не угнал, я поправил подпругу, подтянул все ремни и, выведя ее на дорогу, поехал обратным маршрутом. До темноты осталось полтора часа, поэтому, уложив летунов в повозку и прикрыв их сеном, поехал к месту утопления полицаев. Там мы погрузили все оружие, форму и припасы, даже копченый окорок был, в повозку, поужинали, особенно летуны голодны были, и направились к лесу.

Добрались благополучно, хоть и встретили пару телег да конного полицая, но он мной не заинтересовался, куда-то спешил. Повернув на заросшую, давно не езженную дорогу, ту самую, куда я вытащил избитого милиционера и передал его на руки военным, и покатил дальше. Тут была возможность срезать угол и сблизиться с лагерем, хотя, конечно, все равно потом километров десять придется идти пешком. Повозка не пройдет.

Чуть позже, когда уже почти совсем стемнело, я свернул на узкую, начавшую зарастать дорогу, и мы дальше двинули по ней. Двое парней шли впереди и срубали трофейным топориком, изъятым у полицаев, деревца, что выросли на дороге. Подсвечивали выданным мной фонариком. У меня их было два: один в мешке, другой изъял у старшего полицая, того борова. Но как бы то ни было, уже ночью мы вышли на небольшую поляну и начали разбивать лагерь. Пока один летун возился с лошадьми — он был деревенский и работал уверенно, ему нужно было их обиходить и напоить, — я побежал в основной лагерь. Нужно предупредить Середу о пополнении, привести старшину, чтобы он утром увел их в лагерь, и можно выспаться, а завтра я, наконец, отправлюсь в Луцк. В который уже раз.

Когда к десяти часам утра впереди появились окраины города, я даже вздохнул спокойнее. Вот стояла у меня занозой уверенность, что снова сегодня не доберусь до него, ан-нет, доехал. Вон, лошади бодро перебирают копытами, я их недавно в речки напоил, трясется, погромыхивая бортами, повозка, и приближается въезд с блокпостом, сложенным из мешков. Это уже нововведение, в прошлый раз этого не было. Три недели всего прошло с моего прошлого появления, а уже изменения есть.

На въезде меня осмотрели, проверили документы, поворошили сено, отчего один полицай обзавелся укусом на пальце — молодец Смелый! — и я проехал в город. На первом же повороте свернул на узкую улочку и направился в сторону торга. По главным ехать не хотелось, уж лучше так, подворотнями. Это и стало той каплей, которая преломила мое мнение, и я поверил в судьбу. На одной из улочек мне встретился Станислав Яцко, тот самый пулеметчик, что на третий день войны залег у дороги и в течение сорока минут расстреливал из пулемета длинную колонну беженцев. Стариков, детей, женщин. По примерным данным, в том открытом поле, где невозможно было спрятаться от губительного убийственного огня, погибло от пятисот до восьмисот человек. Из них больше сотни были дети. Кроме одной санитарной машины с ранеными, больше военных там не было.

О нем я слышал, еще работая в управлении, но полные данные и особенно фото получил от Стецько в Швейцарии и сразу его опознал, с ходу. Меня даже не смутила немецкая униформа, что была на нем. Он это.

Тогда он на телеге привез к дороге старый пулемет «Максим», что его отец, бывший унтер Российской армии, привез домой, когда государство начало разваливаться, и, установив на небольшом пригорке, со своим младшим братом, ставшим вторым номером, открыл огонь. По закону подлости, сам пулемет не заклинил, ни старые брезентовые ленты не подвели, ни осечек, работал как часы, выпустив одна за другой одиннадцать лент. Судьба. Сам Яцко еще коптит небо, а вот его брат уже поплатился, погиб буквально на третий день после той бойни. В небе тогда шел бой, наши истребители дрались с немцами, и эти уроды наблюдали за ним. А ведь когда идет бой, пули и снаряды не только в небо летят, но и в землю. Судя по тому, что его младшего брата разорвало пополам, попал в него снаряд пушки «мессера». Судьба, месть с неба. Это мне тоже Стецько поведал.

«Есть Бог на свете. Не зря меня на дороге столько мурыжили, все для того, чтобы этого ублюдка встретить. Ох, как же я рад», — подумал я, мельком осматривая улицу, есть ли еще тут кто из этой своры. К сожалению, он был один. Шел мне навстречу и, беря из газетного кулька спелые вишни, плевал себе под ноги косточки.

Натянув поводья и спрыгнув со скамейки возницы, я приласкал левого коня и, поглядывая на Яцко, замурлыкал себе под нос веселую бесхитростную мелодию, напоминающую «Сейчас прольется чья-то кровь, сейчас-сейчас, се-ейча-а-ас».

Так мурлыкая, я похлопал ладонью по крупу коня, держа тихую улочку под контролем. Вдали через перекресток проходил патруль из двух солдат и унтера, они только мельком посмотрели в нашу сторону и скрылись за углом. Женщина с двумя детишками шла от нас к углу с другой стороны улицы, да подслеповатый старик сидел и сонно клевал носом в ста метрах от нас на стесанном бревне-лавочке у большого двухэтажного дома. Вот и все, кто был на улочке кроме нас с Яцко. Кур и пяток гусаков в луже посередине улицы я не считаю. А, ну еще старый пес вышел на улицу рядом со стариком через специальную дыру в заборе и стал потягиваться, после чего начал яростно чесать бок со свалявшейся шерстью. Это все, кто был на улочке этим тихим будничным летним днем, поэтому когда Яцко проходил мимо, то получил удар в голову и, почувствовав, как его руку берут на излом, успел рассмотреть слезящимися глазами, как приближается какая-то повозка и темнота.