Владимир Поселягин – Горячее лето 42-го (страница 56)
— Афанасьев, опять за своё?! — зло прошипел военюрист, заметно стушевавшемуся особисту, что злобно поглядывал на меня. — Я тебя предупреждал? Так вот, это дело будет изучать особая комиссия. Слишком много расстрельных приговоров на нашем фронте производится. В штрафбаты мало осужденных уходит. Позже поговорим… Теперь с тобой, капитан…
— Можно изучу? — попросил батальонный комиссар, и забрав мою папку, стал читать её, пытаясь стряхнуть усталость и сосредоточится на акте допроса и признании.
— Так вот, по тебе, капитан, — повторил военюрист. — Здоровая наглость, это конечно хорошо, однако обвинение на тебе серьёзное. Уничтожение немецкого военного госпиталя. Что на это скажешь?
— О как? — усмехнулся я. — А в признании нет что я младенцами по утрам завтракаю, а каждый вечер мне в постель новую девственницу кладут для утех? Слабо, товарищ младший политрук, слабо. С фантазией у вас не густо. Я надеялся ваш полёт мысли мне припишет что существеннее.
Однако тот сдержался, поиграл скулами и отвернулся, явно строя мысли как меня наказать. С интересом на него покосившись, тем не менее военюрист, продолжил общение со мной:
— Обвинение, капитан, действительно серьёзное. Об этом случае, что произошёл меньше суток назад, уже весь фронт наслышан. Найти кто его уничтожил не удалось, но там отчётливо видны следы танковых гусениц, причём «КВ» и «тридцатьчетвёрок», а в вашем батальоне, не смотря на то что осталось всего восемь машин, такие танки есть. Тем более именно вы наступали в этом направлении. Ваши танкисты отказались давать показания, но вот ваш заместитель написал признание, что именно вы приказали уничтожить госпиталь.
— И вас ничего не настораживает? Этот зам давно о должности комбата мечтал. Обычный оговор. Воспользовался моментом. Товарищ военюрист, давайте без протокола.
— Хм, — тот переглянулся с другими представителями трибуна и посоветовавшись с ними, кивнул. — Хорошо.
— То, что я скажу останется между нами, и если даже кто попытается сообщить что это я сказал, отвечу что они больны головой и я такого не говорил. Так вот, немцы наших раненых не жалеют, и стоит отметить, что наши бойцы всегда равняют счёт. Немцы наш медсанбат побили, так наши в отместку немецкий. Всегда равняют счёт. По тому госпиталю, в чём меня обвиняют, я не помню, мы вообще в другом месте наступали, да и случаев где немцы недавно наших раненых побили, не припомню. Кстати, мой зам брал пять танков, и мой командирский «КВ», выбить из какой-то деревни немцев, уж извините, вылетело из головы название. Вон шишка какая на голове. Возможно там госпиталь и стоял. Я в это время с тремя танками работал по отходящей артиллерии противника.
Ересь я нёс страшную, я вообще не понимал где нахожусь, что за часть, кто мои танкисты, и что вообще происходит. Ну кроме того, что я стою перед представителями трибунала. Это не тройка, просто так получилось, что их трое на этом военно-полевом суде. Тут главное говорить с уверенным видом. А вообще на результаты трибунала мне плевать, всё равно сбегу, запрета на это нет. Перейду линию фронта, и займусь своими делами, меня вот эти крысиные дела только забавляли. Да, вы не ослышались, я откровенно веселился, попав под суд, и похоже военюрист это понял, видимо по глазам, что мне тут всё до одного места и мне весело. Меня ответили в сторону, к воротам, под дождь к счастью не выводили, и довольно долго те советовались, причём тот младший политрук в этом принимал активное участие, тряся какой-то бумажкой. Хм, судя по тому как тот тыкал в меня пальцем, тот на что-то напирал в моём лице. Почти полчаса я стоял на месте, пытаясь подслушать, но не получалось, шум дождя мешал. Кстати, за воротами похоже стояла полевая кухня, дымок доносился и запах приготовленного борща, его ни с чем не спутаешь, ещё доносился аромат свежего хлеба. Да так, что нюхая, слышал бурчание у себя в животе.
Наконец меня позвали, и тот же военюрист, что был сильно хмурым, стоя зачитал решение военно-полевого суда. Никакой пересмотра дела похоже не будет, всё уже было решено, ещё до того как меня привели.
— … лишить воинского звания, и приговорить гражданина Шестакова, Валентина Егоровича, к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.
— Ну вы и твари, — с усмешкой сообщил я. — Языки не сильно стёрли, вылизывая зад этому МЛАДШЕМУ политруку?
— Конвой, вывести приговорённого! — несколько резко приказал военюрист.
— А вы запомните, ответ всегда бывает, — всё же оставил я за собой последнее слово.
Меня вывели из сарая, и стали вязать руки. Я заметил, что рядом тёрся военюрист, тот вдруг сообщил:
— Против Члена Военного Совета фронта я идти не могу. А тут приказ, дело должно быть громким, мы с ранеными не воюем. Чтобы все это поняли.
— А какая разница кому задницу лизал, язык-то всё равно в дерьме, — спокойно ответил я, а тот резко развернувшись, ушёл.
Мне связали руки, и повели куда-то в сторону, тот особист и будет командовать расстрельной командой. Вон какая рожа довольная. Что интересно, мне пришло сообщение, предлагая новое задание. Пока без согласия не знаю какое. Видимо вернулись к старой схеме. Похоже, опять подстава. Так что я отказался. Сам поработаю, идите к чёрту с подставами и наградами. Сработал я чисто, продал в магазин верёвки, освободив руки, вырубил обоих конвоиров, те и среагировать не успели, купил «Наган» с глушителем, после чего выстрелил в особиста. Тот уже судорожно пытался достать оружие из кобуры, он замыкал процессию и видел, что происходит. Конвоиры, получив по голове, осели, а тот получив две пули в живот, упал. Подойдя, я похлопал его по щекам. Тот в сознании был, скрежетал зубами, и наклонившись к уху, сказал:
— Надеюсь, ты очень болезненно издыхать будешь. Не люблю оставлять долги.
Оставив того валяться на грязной размокшей земле какой-то улицы, неизвестной мне деревни, старясь не повредить босые ноги, я вернулся к ангару. Вырубив часового у входа, тот под навесом стоял, только до сапог капли долетали, аккуратно положив его, чтобы не грохнул ничем, в лужу получилось уложить вверх лицом, и вошёл в ангар. Тут были та же тройка трибунала. На столе ополовиненная бутылка водки, да закусь. Военюрист, что сидел спиной ко мне, заметив, как его напарники замерли, выпучив на меня глаза, тоже обернулся, а я сообщил на немой вопрос присутствующих, поднимая ствол револьвера, увенчанный глушителем:
— Долги настало отдавать.
«Как управляется мир и разгораются войны? Дипломаты лгут журналистам и верят своей же лжи, читая её в газетах».
«Тридцатьчетвёрка», ревя дизелем, покачиваясь шла на тридцати километрах в час по дороге что вела куда-то, откуда-то. Впереди катила её копия, но с китайскими тактическими знаками. Деревню ту я покинул четыре часа назад, но дождь и не думал стихать, даже сейчас лил как из ведра. Передовую я проскочил на скорости, наши и немцы постреляли из пулемётов вслед, больше с испугу, на этом все. Ушёл я тоже не тихо, расстрелял из танковых пушек две германские гаубичные батареи, что попались пока я дорогу искал, и обстреливал тыловые службы, даже детонацию небольшого дивизионного склада боеприпасов случайно вызвал, но сейчас до передовой километров пятнадцать, та медленно удалялась, так что тут тылов фактически нет и катили танки спокойнее. Грязюка страшная, максимальную скорость держу, двигатели греются, сверху через закрытый люк капает, но главное удаляюсь. По плану ищу немецкий аэродром, уничтожаю, не забыв прихватить самолёт себе, надежда на «Шторьх», ну а дальше отдых. Достало всё. Ничего не хочу, свалить и отдохнуть, сил понабраться. Настроение подстать погоде — пасмурное.
По поводу представителей трибунала. Кожа в синий цвет у меня не окрасилась. Да и не убивал я никого. Уроды, но свои уроды. Поэтому отправил каждому по подарочку в ногу. Причём, в колено, пусть всю жизнь помнят. Может я и избавил их от военной службы, а тут сто процентное списание по ранению, однако, если ноги им сохранят, это точно будет напоминанием на всю жизнь. Причём не только им, но и всем, если информация разойдётся. Как те хотели, чтобы все знали, неправомерные действия будут наказаны. Меня за какого-то комбата судили. Вот я и перевернул ситуацию, я осудил их за подлог и сфабрикованное дело. Хотели громкую историю, так получите. С особистом я может и жестковато поступил, но ведь явно я у него не первый, так что за загубленные жизни других парней и кинул ответку. За всех нас. Ну и убежал из амбара. Метров сто пробежал, к выходу из деревни направлялся, у меня на тактической карте её схема была, как сзади раздались хлопки пистолетных выстрелов и поднялась тревога. Кто-то из раненых до оружия дотянулся, и привлёк внимание. Хотя, разоружая их, я отбросил пистолеты и один револьвер подальше, в угол амбара. Ну а дальше добежал до окраины, купил две «тридцатьчетвёрки» шестого уровня, и рванул в сторону передовой. Дальше знаете. Вот такая история. Купив шлемофон, я также приобрёл плащ-палатку, завернувшись в неё, пытался согреться. От моторного отсека тянуло теплом, и слегка отработанными газами, но всё же просохнуть я не успел.
— Нет, переодеваться надо, — решил я, и стал с некоторым трудом снимать с себя всё мокрое и липнувшее к телу, пока танки катили дальше по дороге.