Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 33)

А пока с обеих сторон застучали о грунт лопаты, и потянулись по Курской земле похожие с высоты на капиляры и вены бесконечные линии окопов, в которых вместо крови сновали привыкшие к убийству люди с мозолистыми руками пахарей. А по ночам на прифронтовых станциях тревожно выли паровозы, и все прибывали и прибывали эшелоны с новенькой техникой, и еще необстрелянными, только-только встретившими свое восемнадцатилетие мальчишками…

Так незаметно наступило лето.

2

На штабных картах полный порядок, полная, так сказать, ясность. Леса, луга, болота, населенные пункты, голубые ленточки рек и речушек. Вот он – Курский выступ: южный фас, северный фас. Красные, синие линии, кружки. Вот здесь – наши, вот тут – немцы. Но то на картах…

В реальности же полной ясности нет и быть не может. Между небом и землей сплошной туман, и мелкий моросящий дождь, что идет с самого утра и, по прогнозам синоптиков, идти еще будет целый день, а может быть, и ночь. А значит, погода нелетная. Летчики сидят в землянках: кто-то режется в карты, кто-то что-то задумчиво тренькает на гитаре.

Спят до поры под брезентовыми шкурами летучие машины, и лишь часовой в блестящей от дождя накидке тоскливо смотрит на подернутые рябью мутные лужи на взлетке.

Но, несмотря на погоду, стрекочет в небе моторчик. Легкий четырехкрылый самолетик У-2 везет из пункта А в пункт Б важного человека – представителя штаба фронта. И человек важный, и дело важное, безотлагательное, если хотите. Иначе не полетели бы в дождь и туман. И, вцепившись в штурвал, сидит впереди важного человека нахохлившийся, смертельно боящийся потерять ориентировку летчик…

3

В окопчике боевого охранения немецкого пехотного батальона сыро, мерзко. На бруствере хищно пялится в сторону русских до поры прикрытый от дождя куском брезента ручной пулемет. Подле него несут службу двое солдат. Молодой, полный жизни и желания драться, неделю как прибывший на передовую, и ветеран, не многим старше, но успевший уже хлебнуть и русской зимы, и ужасной весенней распутицы, и похоронивший почти всех, с кем прибыл когда-то в этот пехотный батальон. А эта война уже давно сидит не только в печенках, но и в каждой клеточке его уставшего тела.

Разговор как-то не клеится, да и слова, словно тоже отсырели, разбухли, не идут с языка. Давно напиталась влагой устилающая дно окопчика солома, и меж золотых, безжалостно брошенных под ноги стеблей проступает коричневая жижа. Со стороны русских позиций не долетает ни звука, и молчит небо, и молчит земля – лишь только отвратительно чавкает под ногами, когда то один, то другой солдат переступает тяжелыми сапогами, как конь в стойле.

Тихо, тоскливо – до обеда еще часа два, а до смены и того больше.

«Надо бы досок принести, настил сделать, а то солома уже никуда не годится. В обед скажу молодому», – лениво думает ветеран, глядя на очередной, готовящийся вот-вот обвалиться с края окопчика кусок глины.

Но что это? Со стороны русских доносится еле различимый стрекот.

– По звуку – «русс-фанер», – вяло подает голос ветеран. Всматривается. В низкой облачности над позициями русских едва угадывается медленно ползущая вдоль линии фронта вытянутая точка. Хотя, быть может, это только обман зрения.

Молодой – в глазах охотничий азарт, – тут же хватает стоящую в углу окопчика и так же, как пулемет, заботливо прикрытую брезентиком винтовку, быстро досылает патрон в патронник. Положив ее на бруствер, чуть приседает так, чтобы винтовочное дуло смотрело в задернутое тучами небо. Прикидывает величину упреждения и, нетерпеливо отерев о шинель выпачканные землей пальцы, передвигает прицельную планку. Под ищущей удобного положения ступней жирно чавкает глина. И вот наконец, весь обратившись в слух и слившись со своей винтовкой в единый убийственный механизм, снова замирает.

– Зря ты это. Далеко… Да и все равно ничего не уви… – зевнув, начинает было ветеран, но указательный палец молодого уже жмет на спусковой крючок. Винтовка вздрагивает, тяжелым прикладом бьет в плечо, и одновременно, словно на миг раздвигая влажный воздух, сухо трескает выстрел. Оба немца обращаются в слух, но невидимый самолетик все так же весело стрекочет, пока совсем не затихает где-то в тумане.

– Я же говорю, далеко, – первым подает голос ветеран, доставая из внутреннего кармана шинели папиросы и зажигалку. В глазах у него теперь такое же выражение, с каким взрослые обычно смотрят на малых, несмышленых еще детей. Но молодой не отвечает. Сощурившись, он некоторое время всматривается в серое надвинувшееся почти до самой земли небо, словно ожидая оттуда какого-то знака, а потом досадливо сплевывает в сторону и убирает с бруствера винтовку.

– Скорей бы уже обед. Да и досок бы неплохо принести для настила, – раздраженно бурчит он и тоже лезет в карман за папиросами…

4

Сейчас уже доподлинно неизвестно, с какой именно целью летел в тот злосчастный день полковник – представитель штаба фронта, но, судя по срочности, дело было важное.

Полковник чувствовал себя страшно разбитым и уставшим: совещание в штабе, на котором он присутствовал, затянулось до рассвета, а потом было полное забот утро и ему так и не удалось сомкнуть глаз до самого вылета.

«Ничего, в самолете подремлю», – подумал он, когда штабной «виллис», ежесекундно рискуя забуксовать или соскользнуть в кювет на раскисшей от дождя дороге, наконец доставил его на полевой аэродром.

Минут через двадцать сменивший фуражку на летный шлем и утяжеленный парашютом полковник, отвергнув помощь провожающего его командира авиаполка, уже забирался в кабину небольшого связного самолетика У-2, с блестящими, словно глянцевыми от дождя красными звездами на крыльях.

– С погодой нам в некотором смысле повезло: немец не заметит. А то тут порой «мессеры» шалят. Двоих наших уже пожгли, – обернулся к штабисту пилот – молодой улыбчивый паренек. Но, столкнувшись со строгим взглядом, тут же перешел на деловой тон. – Можно взлетать, товарищ полковник?

– Давай, – устало кивнул тот, кое-как устраиваясь на узком штурманском месте. Здорово мешали, жали на живот тесные лямки парашюта, и полковник, представив, что это неудобство ему придется терпеть как минимум полчаса, попытался их немного ослабить. Но намокшие от дождя ремни никак не хотели поддаваться, и он вскоре сдался, в изнеможении откинувшись в кресле. А летчик тем временем уже запустил двигатель и стал выруливать на взлетную полосу.

Самолетик, мелко подрагивая на кочках и сообщая эту дрожь сидящим в нем людям, быстро побежал по мокрой траве. Лишь по едва заметному рывку и вдруг прекратившейся дрожи полковник вдруг понял, что они уже в воздухе. Тут же плавно отодвинулась куда-то вниз и в бок мгновенно подернувшаяся туманом земля, и теперь вся надежда была на чуть потрескивающие при наборе высоты крылья и покладистый, ровно стрекочущий моторчик.

– Чтобы не заплутать, пойдем вдоль переднего края. Там река – хороший ориентир, – прокричал в переговорное устройство пилот и, бесстрашно положив самолет на левое крыло, взял новый, одному ему ведомый курс. – Не волнуйтесь, товарищ полковник, через час будем в Белополье.

Мерный стрекот мотора и спокойный полет подействовали успокаивающе. Тревога, охватившая вдруг полковника во время взлета, как-то незаметно улеглась, и он не заметил, как погрузился в такой желанный, мягко навалившийся на него сон.

Когда вдруг очнулся и глянул на часы, то оказалось, что они летят уже целых два часа вместо запланированного часа.

– Эй, товарищ! – крикнул полковник в переговорное устройство, с тревогой глядя в затянутый кожаным шлемом затылок летчика. Но пилот никак не реагировал.

– Спит, что ли? – недовольно пробурчал штабист и, привстав, тронул паренька за плечо. Безрезультатно.

Полковника охватило смутное беспокойство. Навалившись на приборную панель, он затряс плечо сильнее и – о, ужас! – голова в кожаном шлеме вдруг безвольно откинулась вбок. Побледневший, мгновенно покрывшийся холодной испариной полковник с ужасом увидел, что в виске летчика темнеет аккуратная, чуть забрызганная кровью дырочка. На бескровных губах навеки застыла мученическая улыбка. Когда и откуда прилетела эта роковая пуля? Господи, какая нелепость!

У штабиста потемнело в глазах, и некоторое время он ничего не видел, кроме темных медленно разматывающихся спиралей. Где-то далеко внизу неспешно проплывала земля. Наша или чужая? Наша или?.. Представителю стало дурно при мысли, что он со всеми своими сведениями, картами и бумагами может попасть в руки врага. Целый час они летели в неизвестно каком направлении, а вернее, известном лишь пилоту. Полковник снова посмотрел на застывшие в улыбке мертвые губы – парню теперь уже было все равно.

Неожиданно область тумана закончилась, и выглянуло солнце – ослепительное жаркое, веселое, никак не вяжущееся с этой страшной, кажущейся безвыходной ситуацией. Вокруг самолетика вдруг засвистели пули. Очередью из крупнокалиберного пулемета вырвало кусок обшивки. Казалось, еще мгновение – и охваченный пламенем У-2 рухнет на землю.

Но случилось невероятное: самолетик, так же уверенно стрекоча, только чуть вздрагивая от попадавших в него пуль, благополучно проскользнул над линией фронта и ушел в глубь немецкой территории.