Владимир Порутчиков – Брестский квартет (страница 20)
– Не может быть, чтобы остались только мы, – упрямо твердил он, когда, похоронив капитана, товарищи направились в противоположную от села сторону, все больше забираясь в середину поля. Там они, к радости старшины, наткнулись на четверых моряков из своего батальона. Те сообщили, что на другом конце тоже немцы: поджидают и вылавливают спрятавшихся в кукурузе бойцов.
– Плохо, – помрачнел Пивоваров. – Как с оружием?
Оружия у морячков не оказалось – потеряли во время беспорядочного бегства. Винтовки были только у Кости и самого старшины.
– Да что толку-то! – сказал, оправдываясь, один из речников. – У меня все равно патронов не было – все по фрицам выпустил. Вот и бросил.
В плен они попали уже вечером, когда под прикрытием сумерек стали выбираться на кажущуюся пустынной дорогу. Внезапно их окружила конная жандармерия. Наставили ружья.
– Русс, здавайсь!.. Русс…
«Как нелепо. Даже бой не успели принять… И никто уже не поможет», – подумал Костя, выпуская из рук бесполезную теперь винтовку.
Рядом в бессильной ярости гонял желваки старшина Пивоваров…
На окраине поля под надзором автоматчиков уже сидела большая группа моряков из их флотилии. Человек двести, не меньше.
– Сейчас расстреливать будут. У немцев такой приказ: комиссаров и матросов сразу в расход, – сказал кто-то.
Но их не расстреляли, а повели обратно к Киеву. Рядом с городом, в Дарнице, уже был отгорожен колючей проволокой огромный участок земли, куда каждый день вели и вели пленных. Тысячи людей из разных родов войск сидели плечом к плечу и ждали своей участи. А пленные все прибывали и прибывали. Три дня им не давали ничего есть, лишь на четвертый раздали по котелку воды с примесью тухлой муки. Уже тогда смерть стала казаться многим избавлением.
В Дарницком лагере их продержали до глубокой осени, до самых злых предзимних холодов, когда трава поутру становится седой и ломкой, как стекло. Прижавшись друг к другу, они почти уже не воспринимали окружающей их действительности, все больше погружаясь в мир полуснов и воспоминаний. Кто-то не возвращался оттуда уже никогда, а кто-то все еще продолжал жить, каждое утро возвращаясь к кошмару. А потом всех оставшихся моряков перевели в Киев на Керосинную улицу.
В один из первых дней января их, как обычно, вывели из барака. Охранники с резиновым палками в руках торопили последних. Построили. Заставили раздеться. «Неужели конец?…» – подумал Костя, но даже мысль о возможной скорой смерти оставила его равнодушным.
Вскоре ботинки и форма – жалкие, изодранные лохмотья – остались лежать на истоптанном снегу и уже ничего не защищало пленных от январского безжалостного мороза. Немцы грелись, избивая пленных, и нестерпимый холод делал их особенно злыми оттого, что именно им выпало сопровождать к месту расстрела эту группу военнопленных. Каски, надвинутые поверх конфискованных женских платков, сами источали жуткий холод, и пахнущая чужим домом и уютом ткань почти не спасала от пронизывающего ветра. При вдохе слипались ноздри и слезились глаза, у многих солдат нестерпимо ныли подмороженные уши, кончики пальцев.
Проклятая страна, проклятая война! Проклятые пленные! Уже даже не люди, а какие-то скрюченные скелеты.
Раскрылись заплетенные колючей проволокой ворота, и колонна полуголых людей, понукаемая резкими окриками конвоиров и ударами резиновых палок, тронулась в свой последний путь. Под ногами чернела обледенелая булыжная мостовая, серое небо уже много дней подряд закрывало солнце, да и сам прекрасный древний город на берегу Днепра тоже стал другим. Костя шел и не узнавал Киева. Изуродованный, ограбленный, зажатый страхом город с пустыми глазницами кое-где выбитых окон.
Шли молча, лишь шум шагов да окрики охранников нарушали тревожную тишину утра. Редкие прохожие – в лицах тоска, безысходность – испуганно жались к стенам, провожая взглядами колонну военнопленных.
Придавившее город небо, обледенелая улица, согбенные костлявые спины идущих впереди товарищей и неотвратимый конец впереди. Косте вдруг захотелось завыть от ощущения собственного бессилия, от невозможности ничего изменить.
Внезапно кто-то хрипло пропел:
– Раскинулось море широко, и волны бушуют вдали…
Костя сразу узнал голос поющего – это был старшина Пивоваров. Он шел во главе колонны, поддерживая ослабевшего товарища, прямой, словно высеченный из гранита. Тельняшка на спине разорвана и багровый рубец – след от удара палкой – стал черным от напряжения. Голос дрогнул, сорвался, и этот срыв царапнул Костино сердце, но песню уже подхватили десятки таких же хриплых, простуженный голосов:
– …Товарищ, мы едем далеко, подальше от милой земли!..
Простые слова старинной песни вдруг придали всем сил. Пленные вдруг снова почувствовали себя военными моряками и еще минуту назад в потухших глазах снова горел огонь жизни. Они шли, раскачиваясь в такт словам, и в слаженном хоре все более крепнувших голосов тонули злобные окрики конвойных.
Люди на тротуарах стали останавливаться. Вначале их было немного, но затем становилось все больше и больше. Безмолвные, бледные как тени, над которыми мешался пар от сотен дыханий, они стояли и смотрели на проходящую мимо колонну.
Весь отдавшись песне, Костя поначалу смотрел прямо перед собой в затылок впереди идущего, но потом стал посматривать по сторонам, в лица столпившихся на тротуарах горожан. У многих в глазах блестели слезы.
– И вечную память пропели… – выводили матросы последние строчки, и эти бесхитростные слова вдруг наполнялись сокрытым доселе смыслом.
Пивоваров вдруг резко наклонился и, вырвав из мостовой стоявший боком булыжник, швырнул его в одного из охранников. Все произошло так стремительно, что тот даже не успел среагировать. Камень попал немцу в каску, и тот, охнув, покачнулся и осел на одно колено. Конвоиры тут же выволокли Пивоварова из строя и стали избивать ногами и палками.
– Смерть немецким оккупантам! Товарищи, верьте: победа будет за нами!.. Бейте их, гадов! – из последних сил закричал старшина, оборотив искаженное мукой лицо к столпившимся на тротуарах киевлянам.
Заплакали, заголосили женщины. Под градом ударов Пивоваров больше не издал ни звука. Из черного клокочущего рта его пошла кровавая пена…
Но, последовав примеру старшины, многие матросы стали рвать камни из мостовой. Растерянные конвоиры только успевали уворачиваться от увесистых, тяжко падающих на дорогу булыжников.
– На получи, х-аад! – зло выдохнули за спиной Соловца.
В воздухе что-то мелькнуло, и вслед за этим раздался неприятный «чавкнувший» звук, как если бы с размаху ударили об прилавок куском сырого мяса – ближайший к Косте конвоир выпустил из рук винтовку и схватился за лицо. Из-под рукавиц его хлынула кровь.
– Бежим, полундра! Ведь все одно – смерть! – крикнул тот же голос, и из колонны вдруг выпрыгнул и бросился к ближайшему проулку один из моряков.
«Все одно – смерть».
Словно какая-то сила подтолкнула Соловца в спину, и он рванул следом, чуть не налетев на раненного камнем немца. Тот уже отнял от лица руки и, хлюпая разбитым носом, поднимал с земли винтовку. Алые капли падали на мостовую. Окровавленное лицо его было страшно.
– Хальт! Хальт! – уже грозно кричали сзади. – Цурюк!
Хлопнул, ударил раскатистым эхом по стенам домов винтовочный выстрел. Бегущий впереди моряк вплеснул руками и распластался на брусчатке, прямо у ног завизжавшей от ужаса женщины. Люди на тротуарах бросились врассыпную.
«До проулка не добежать: убьют раньше. Да и сил не хватит…» Костя затравленно обернулся. Серая фигура с ружьем на перевес стремительно настигала его.
– Хальт!
«Что делать? Неужели нет выхода?..» Взгляд морячка вдруг уперся в развалины какого-то дома, своим провалом нарушавшего гармонию улицы. А грохот сапог за спиной все ближе. Кажется, он заполнял собой все сознание.
Не думая больше ни о чем, Костя из последних сил устремился к развалинам. Все дальнейшее виделось ему, как в тумане. Перед ним расступались какие-то тени, мелькали испуганные лица, чьи-то полные ужаса и сострадания глаза. Морозный воздух рвал на части легкие, болью перехватывало в боку, и в голове словно отстукивал метроном: тук, тук, тук… А может, то стучали по брусчатке тяжелые сапоги конвойного? Все ближе, ближе…
– Хальт!
Соловец не видел, как немец внезапно остановился и вскинул ружье, как прижался к ложу щекой и тщательно прицелился в его тощую, едва прикрытую драной тельняшкой спину, метя аккурат между выпирающих лопаток. Но в тот момент, когда окоченевший палец уже жал на спусковой крючок, кто-то вдруг сильно толкнул конвоира в бок. Грохнул выстрел, и пуля, весело чирикнув, поразила полуразрушенную стену чуть правее цели.
Взбешенный немец рванулся было схватить помешавшего ему наглеца, но хватанул только лишь воздух, успев, однако, заметить чью-то обтянутую черным драпом спину и черную же мелькнувшую в быстро редеющей толпе кепку. Но пока он соображал, что ему делать, кого ловить, владельца черной кепки уже след простыл, а пленный тем временем скрылся за обломком стены. Конвоир выругался и бросился к развалинам.