Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 27)
Далю под сорок. Из больших светлых глаз ушло озорство. Глаза человека, который многое понимает, но часто вынужден помалкивать.
Те, кто проводит с ним время, знают, что Даль малопримечателен, пока его не расшевелят. Если это удается, он незаменимый рассказчик. Даль больше не разыгрывает смешные сценки, не передразнивает товарищей. Но его истории — тоже метко схваченные портреты, кусочки жизни, черточки быта.
Даль любит петь русские песни, которых знает множество, и поет очень хорошо.
Еще недавно он пел их вместе с женою, дуэтом. Но семейное счастье его было недолгим — он скоро овдовел. Здесь же, в Оренбурге, Даль снова женится, к тому же при весьма необычных обстоятельствах.
Однажды его попросили приехать в имение к отставному майору Льву Васильевичу Соколову — хозяин тяжко заболел, нужен был хороший хирург. У больного оставалась одна надежда на спасение — ампутация руки. Стали умолять Даля сделать операцию. Даль отказывался: риск велик, он же, в конце концов, давно не врач, а чиновник при губернаторе. Все-таки уговорили. Из Майорова кабинета быстро соорудили операционную. Лев Васильевич был боевой офицер: в 1812 году его подобрали под Смоленском, изрубленного французскими саблями. Даль опасливо подступил к Льву Васильевичу с хирургическим ножом, но майор сказал:
— Пари держу, что даже стона от меня не услышите.
И не стонал. А наркоза ведь всё еще не придумали.
Во время операции зашла на минуту в кабинет какая-то девушка. Даль взглянул на нее искоса — он не любил оперировать при посторонних. А когда все благополучно закончилось, Даля представили хозяйской дочери Катерине Львовне — той самой девушке.
Даль уехал, но скоро опять вернулся в имение — просить руки Катерины Львовны.
Человеку под сорок — и вдруг такая романтическая история. Вот так «сухой», вот так «осторожный»! Сколько, однако, скрывал, сколько запирал в себе на семь замков Владимир Иванович Даль!
Удивительно неугомонный человек! Важный чиновник. Известный писатель. Собиратель слов, песен, сказок. Этнограф, изучающий быт и нравы народов. Врач: лучше его в Оренбурге хирурга не было. Но он еще продолжает «цеплять знанья». В связи с устройством музея увлекся естественными науками. Позднее он написал учебники ботаники и зоологии. Книги серьезные, по тем временам написаны ново, интересно. Между прочим, по учебникам Даля будет заниматься в Омском кадетском корпусе казахский ученый-просветитель, путешественник и публицист Чокан Валиханов. Одобрительно отзовется о них Добролюбов. Через много лет будут долго обсуждать вопрос об избрании в академики Даля, уже знаменитого автора знаменитого словаря. В 1838 году он был тихо, почти незаметно избран членом-корреспондентом академии по отделению естественных наук. Раньше всего вдруг оказались признаны заслуги Даля-естественника.
Даль часто повторяет:
«До службы работать и после службы работать».
День рассчитан по минутам. Каждая минута заполнена делом. Если бы Даль сосредоточился на чем-нибудь одном, он, наверно, совершал бы открытия. Как его старый товарищ Пирогов. Великое трудолюбие почти всегда окупается. Но Даль все ищет точку приложения сил. Впрочем, эта разбросанность тоже окупается: она приносит необыкновенно разнообразные запасы для словаря. Человек, который в один и тот же день разговаривает с казаками и крестьянами, строит мост, изучает памятники древней русской словесности и собирает гербарий, богат словами. Наверно, Даль чувствовал, что его открытия впереди.
Но ему под сорок. По тогдашним представлениям, он человек пожилой. Пора подумать об отставке, о пенсии. На Урале и Сакмаре очень хорошая рыбалка. По вечерам чиновники упоенно играют в карты. Пора стряхивать с себя бремя трудов, пора высвобождать время. А Даль все плотнее набивает его делом.
Дома Даль, человек пожилой, носит широкие халаты и просторные кофты. Однако это одежда не для отдыха — для работы. Темно-зеленый мундир в обтяжку и с высоким воротом годен для службы, работать в нем тесно. Отдыхает Даль у токарного станка или по дереву режет.
Даль знал множество слов. Реже всего он произносил слово «скука». Что это такое, ему на себе испытать не довелось. Потом, в словаре, он определит: «СКУКА — тягостное чувство от косного, праздного, недеятельного состояния души; томление бездействия». И припишет:
«Скучен день до вечера, коли делать нечего».
Одна птица кричит: «Мне зимой тяжело!» Другая кричит: «Мне летом тяжело!» Третья кричит: «Мне всегда тяжело!»
По какой дороге полгода ездят да полгода ходят?
ХИВА ИЛИ ПЕТЕРБУРГ?
Дороги в жизни Даля часто оборачивались петлей. Чтобы стать черноморским моряком, он вначале отправился на Балтику. А в Николаев и Севастополь возвратился словно затем, чтобы вновь оказаться в Кронштадте. В польский поход он выступил не из Дерпта, откуда рукой подать, а с юга, чуть ли не из-за Балкан, и все это завершилось назначением в Петербург. Но, не успев обжиться в столице, он тащился на перекладных к границам казахских степей.
В 1839 году генерал Василий Перовский затеял поход на Хиву — «дерзкую и вероломную соседку». В Хиве томились тысячи русских пленников; хан их не отпускал. Кое-кому удавалось бежать. Беглецы рассказывали про Хиву, про жизнь в неволе. Даль записывал их рассказы.
Однажды в Орскую крепость купеческий караван доставил Машу Чернушкину. Ее продали в рабство еще маленькой девочкой: украли в степи, когда пасла телят. Маша оказалась в служанках у самого хана — ухаживала за ним во время болезни. Он болел часто, его трепала горячка, он задыхался, капризничал. В знойный летний день сказал Маше: «Достанешь кусок льда, отпущу на волю». Маша без надежды вышла за ворота: какой там лед — жара, середина июля. Навстречу шел человек с деревянной посудиной в руках. Маша глянула и обмерла: в миске у первого встречного сверкали кусочки льда. Хан сдержал слово, отпустил Машу. Но много ли таких Маш?.. Тысячи других так и умирали рабами, вдали от родных станиц. Каждый год хивинцы захватывали около двухсот русских пленных.
Когда Перовский объявил поход на Хиву, солдаты сочиняли песни: идем-де братьев из неволи выручать. Сам Перовский беспокоился больше о другом. Англия воевала с Афганистаном, английская армия захватила Кабул. В Хиве сидели британские советники и агенты. Англичане метили прибрать к рукам Среднюю Азию.
Даль был не против похода, однако советовал выступать весной. Солдатам тяжело в стужу на морозном степном ветру. Зимой плохо с кормом для лошадей и верблюдов. Перовский выслушал Даля, но поступил по-своему. Двинулись на Хиву в последних числах ноября.
Зима, как назло, выдалась морозная — минус двадцать пять, а то и тридцать градусов. Степь занесло снегом. Потеряв треть солдат, Перовский с полпути повернул обратно.
Через много лет Даль напечатает «Письма о Хивинском походе», расскажет, как сотнями гибли в пути замерзшие, обессиленные люди, как расстреливали и вешали неповинных солдат — другим «для острастки», как жгли на кострах лодки, канаты, снаряжение, чтобы хоть немного согреться. Расскажет, как девять тысяч брошенных в степи изнуренных верблюдов отметили бесславный маршрут отряда. Как офицеры и генералы, которые торопили Перовского выступать и делили заранее чины и награды, почуяв неудачу, бросились писать в Петербург доносы.
Сухая, колючая крупка забрасывала тела погибших. Уцелевшие, сами не веря в свое счастье, стучались в двери родных домов. Обмороженные и страдавшие цингой отправились помирать по больницам. Генерал Перовский быстро оправдался перед царем и укатил за границу.
Даль в походе оброс бородою, еще сильнее исхудал. Щеки ввалились, кожа гладко обтянула скулы, нос больше выдался вперед. Про неудачный поход Даль помалкивал, на расспросы отвечал неохотно, лишь иногда бормотал: «Кабы послушали меня, глупого, глядишь, были бы разумны».
Бороду пришлось сбрить: служить с бородою не полагалось. Служба для Даля не кончилась. Покидая Оренбург, Василий Алексеевич Перовский не позабыл всезнающего, всеумеющего Даля, не бросил в глуши. Захватил в Петербург и передал в качестве надежного помощника брату своему графу Льву Алексеевичу. Неудачный поход в Хиву привел Даля в столицу. Он сразу оказался и в центре и вдобавок на высоте. В 1841 году Лев Перовский стал министром внутренних дел.
Далю кланялись почтительно. Заискивали перед ним. Но Даль не надувал важно свои впалые щеки. Не сверкал позументом, не звякал орденами. Он-то знал: кто больше служит, тот больше и тужит.
Пока под чужой крышей не побываешь, своя где течет, не узнаешь.
Дома рука и нога спит, в дороге и головушка не дремли.
Умный товарищ — половина дороги.
Не хвались отъездом, хвались приездом.
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО КАЗАК ЛУГАНСКИЙ