Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 24)

Аулы приносят безопасность. Путник, вошедший в юрту, может вздохнуть спокойно. Он — гость. Для него — лучшее место у котла и лучший кусок в котле. Казахи говорят: «Если нечем угощать гостя, угости его хорошей беседой».

Далю, даже голодному, хорошая беседа нужнее самых жирных кусков в котле. Даль все тот же — с тетрадками и карандашами. Смотрит, слушает, записывает. Он не уступает степным друзьям в зоркости взгляда и чуткости слуха.

Даль смотрит, слушает.

…Раскаленными золотыми слитками тлеют в костре кизяки. В черном от копоти котелке дымится похлебка. Ее заправят скобленым куртом — сухим овечьим сыром. Пузырятся турсуки — сшитые из конской шкуры меха: они полны кумысу. Кумыс хорошо пьется, помногу: вселяет в тело легкость, приносит веселье, потом — крепкий сон.

Вокруг юрты висит в воздухе привязчивый запах шкур. Жеребячьи шкуры вымачивают в квашеном молоке, проветривают, смазывают бараньим салом, коптят, проминают: из них шьют ергаки — тулупы. Из козьих шкур выделывают тонкую, мягкую кожу — сафьян. Собирают марену — желто-зеленые цветки на граненом шероховатом стебле. Цветы и стебли никому не нужны, дорог мареновый корень. В нем прячется знаменитая красная краска, ею красят сафьян. Корень можно толочь или крошить. Однако лучшим красителем считается корень жеваный. Созывают гостей жевать корень. Два десятка человек садятся в круг, жуют. Выкрашенный сафьян ярок, и ярок раскаленный кизяк в костре.

Ночью, в ровной степи, огоньки костров видны очень далеко. Нетрудно обмануться: долго-долго ехать на огонек. Казахи советуют: «Не ходи на огонь, иди на лай собак». Лай собак — признак близкого кочевья. Если вечером выехать из аула, — все наоборот: лай собак скоро стихает в ушах, а звезды костров еще долго смотрят вслед всаднику. Потом и они тают в черной ночи. Конь идет небыстрой рысью, расталкивая темноту. А по горизонту — справа, слева, вокруг — рыжей полосою стелется зарево. Это степные палы — пожары: жгут старую траву, из расчищенной, удобренной золою земли молодая зелень пробивается скорее и гуще. Рассветная заря, по-степному размашистая, заливает небо. Рыжая полоска, опоясавшая горизонт, быстро тускнеет. В солнечный знойный день пламя степного пожара прозрачно, невидимо.

Как ни странно, в степном океане, где у каждого своя дорога, перекрещиваются пути. Проходит мимо караван. Плавно покачиваясь, вышагивают верблюды. Они словно связаны цепью: волосяной аркан, продетый сквозь ноздри одного животного, привязан к хвосту другого, идущего впереди. Хозяева верблюдов вперед-назад мечутся на горячих конях вдоль растянувшегося на несколько верст каравана. Владельцы товаров, в больших чалмах и добротных халатах, раскачиваются в люльках, подвешенных по бокам каждого верблюда; на переднем восседает караван-баши, голова каравана. Верблюды не спешат; легче обскакать караван стороною, чем пережидать, пока пройдет.

Иногда, будто к магниту, стягиваются со всех сторон степи в одну точку всадники: какой-нибудь богач созвал гостей на праздник или поминки.

Весело пенясь, плещет из бурых мехов кумыс. Под острым ножом, не вскрикнув, никнут бараны. Куски свежего мяса в котле алы и сочны. Над ними поднимается удушливый пар. Сало белеет в мясном крошеве пышными хлопьями.

Готовят бешбармак. Бешбармак — по-казахски «пять пальцев». Едят руками. Едят много: редко случается простому казаху наесться досыта. Багровеют лоснящиеся лица. На темных пальцах блестит растопленное сало.

Насытясь, веселятся. Тяжелые плети со свистом разрывают воздух. В стремительном галопе вытягиваются в прямую линию, словно повисают над землею, бешеные кони. Кажутся стрелами, пущенными из тугого лука. Зрители горячи, нетерпеливы и голосисты. Скоро голоса сливаются в общий гул. Он то нарастает, то глохнет, подобно шуму волн.

Борцы упираются друг в друга плечами; они напряжены и поначалу почти неподвижны. Огромной силе нет выхода в быстрых и ловких движениях. Напряжение растет. Сила все плотнее заполняет борцов, не вырываясь наружу. Кажется, они начнут сейчас, медленно погружаясь, врастать в землю. И вдруг все разряжается молниеносным броском. Толпа взрывается криком. Побежденный, поднявшись на ноги, сосредоточенно стряхивает с себя пыль и травинки.

Венец празднику — песни. Акыны, бряцая на домбрах, славят лихих наездников и непобедимых силачей, слагают хвалу богатому пиру. Домбры звучат негромко и мягко. Две натянутые жилки-струны оживают под пальцами музыканта: то стонут тихо и грустно, то лукаво посмеиваются, то заливаются быстрым и частым птичьим говором, то жарко и прерывисто дышат. Высокие голоса плывут по ветру над степью и растворяются в небе, как дымы костров.

Девушки и парни садятся друг против друга, сочиняют забавные куплеты — кто кого перепоет. Это игра-песня — кыз-ойнак, или «девичье веселье». У девушек голоса звонкие, а слова меткие. Парни потирают ладонью затылки, потеют. Подхватив удачное словцо, гомонят зрители. Трепещет над толпою звонкий девичий смех. Точно у беркута зорок глаз степного человека, но кто, кроме Даля, заметил в наступивших сумерках, как самая бойкая из певиц быстро передала незадачливому молодцу, которого только что отделала всем на потеху, совиное перышко — знак сердечной привязанности?

Совиными и селезневыми перышками украшена бархатная девичья шапка.

Девушка красива. В черных, слегка раскосых глазах — глубина и загадочность степных колодцев. Черные брови — птица, распахнувшая узкие, острые крылья.

Даль подходит.

— Как зовут тебя? — спрашивает по-казахски.

— Маулен.

Даль не в силах отвести взор. Откуда в этой дикой красавице, в этой степной певице сверкающий острый ум, тонкая музыкальность, поэтический талант? Ей не нанимали гувернанток, ее не держали в модном пансионе, да знает ли она, что такое книга! До семи лет, в зной и стужу, бегала неодетая по аулу, пряталась от зимних буранов, зарываясь в колючую жаркую шерсть или горячую золу. С восьми — без страха управлялась с резвым скакуном, ставила на ветру серые юрты, плела уздечки и жевала мареновый корень. Безбрежная степь и безбрежное небо, низкие пристальные звезды и далекие мерцающие огоньки кочевий рождали в ее душе слова и музыку, — она пела песни, не ведая, что они прекрасны, просто так пела, легко и свободно, как птица, потому что не умела не петь.

Медленно бродят по рукам похудевшие турсуки, беседа плещет, слабо покачиваясь и часто затихая, как море перед сном. Иные уже дремлют, отяжелев. В желтом свете костров лица четки, темны и спокойны, будто вырезаны из старого мудрого дерева. Сколько великих ученых, полководцев, поэтов скрыто до поры в этих людях, то отчаянно-стремительных, то задумчиво-неподвижных. И когда придет их пора? И кто сегодня расскажет о них, об их степных дорогах, о дымных аулах и о девушке Маулен с голосом птицы и птичьими перышками на шапке? И не для того ли Даль заброшен сюда судьбою?

Казахи говорят:

«Дурной скажет, что ел и пил, а хороший скажет, что увидел».

«НЕТ, ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ…»

Приезжал в Оренбург Жуковский. Вернее сказать — проезжал Оренбург. Весной и летом 1837 года Жуковский путешествовал по России со своим воспитанником, великим князем Александром Николаевичем, будущим царем Александром II. Наследнику показывали его страну.

В Оренбурге остановились на несколько дней. Генерал Перовский развлекал высокого гостя. Возил его к башкирам и в казахские кочевья. Далю как знатоку местных обычаев приказано было сопровождать великого князя.

Александр Николаевич без интереса смотрел, как танцуют башкиры. Даль любил башкирскую музыку, попросил курайчи сыграть (башкиры «ч» не произносят, говорят «курайсы»). Музыкант поднес к губам длинную тонкую дудку — курай. Протяжная печальная мелодия сливалась с голосом курайчи: он дул в дудку и сам подтягивал ей. Даль велел было звать певцов, но Жуковский остановил его — не надо. Едва заметным движением головы указал на великого князя: глаза у наследника были сонные и безразличные — овечьи.

В толстой тетради Даль записывал сведения о жизни башкир. Он собрал данные о каждом башкирском селении. Теперь надумал вручить тетрадь великому князю: она необходима человеку, который собирается управлять страной. Жуковский лениво перебросил несколько страниц, отсоветовал. Путешествие великого князя слишком поспешно. Он обозревает Россию, как бы читая лишь оглавление неразрезанной книги. Вряд ли здесь нужны подробности, добросовестно накопленные Далем.

Пока наследник отдыхал в губернаторском доме, Жуковский и Даль гуляли в роще за Уралом. Добирались туда по плавучему мосту, который построил Даль; точно такой он навел когда-то на Висле. Дикую рощу успели приспособить для гулянья: прорубили аллеи, поставили беседки, из фанеры сделали декорацию замка.

В окрашенной под мрамор деревянной беседке Даль рассказывал Жуковскому башкирские предания.

Про озеро Елкикичкан, небольшое, но глубокое, — в нем жил самый старший из водяных духов. Не было человека, который осмелился бы переплыть озеро. Лишь однажды бесстрашный Кунгрбай верхом на своем жеребце бросился в пучину. Подивился водяной дух такой отваге, позволил смельчаку добраться до другого берега и вдобавок наградил его косяком лошадей, которые выплыли из глубины и пустились вслед за храбрым наездником.