Владимир Порудоминский – Собирал человек слова… (страница 13)

И тут выяснилось, что планы Даля рушатся. Вышел приказ: послать на театр войны всех студентов-медиков — в армии не хватает врачей.

Даль не успел доучиться положенных лет. Но профессора отмечали его как одного из способнейших. Зимой 1829 года Далю разрешили досрочно защитить докторскую диссертацию. Это было очень кстати. Он поехал в армию окончившим курс врачом.

Столько лет Даль дожидался дня, когда сдерет с себя опостылевший морской мундир, — теперь приходилось натягивать сухопутный. И жаль расставаться с мундиром студенческим, который (Далева аккуратность!) и сносить не успел.

Даль еще много раз будет менять мундиры, пытаясь найти свою судьбу. Он найдет ее, когда снимет последний.

Пока же товарищи торжественно, по студенческому обычаю, прощались с Далем. Развели костер на главной площади, выпили пуншу за здоровье отъезжающего; потом, освещая путь факелами, вели его до заставы. Ямщик тряхнул вожжами. Лошади тронули. Факелы, как далекие звезды, растаяли в темноте.

Внезапно оборвалась лучшая пора жизни. Пора вольности высокой и сладкого труда, увлекательных занятий и умной дружбы. Пора, не омраченная розгой, принуждением, нелепым приказом, самодурством начальника. А что впереди?..

Далю было грустно. Он не знал, что его ждет впереди. Но мы-то знаем! Мы видим его жизнь из сегодня и не будем грустить вместе с Далем.

Четвертый раз Даль пересекает Россию. Его маршруты пролегают с севера на юг и с юга на север. Во второй половине жизни он будет больше ездить с запада на восток.

Далю всего двадцать семь лет, а он уже проехал тысячи верст. В те времена мало кто столько путешествовал. Люди жили оседло. Всякая поездка становилась событием. Ездить многим было недосуг, не по карману, да и незачем.

Теперь, в век высоких скоростей, для путешественника ощутимы только пункт отправления и конечный пункт. Сама дорога проплывает под крылом самолета, проносится за окном вагона, за стеклом автомобиля. В Далево время люди передвигались медленно. Пушкин той же весною отправился на войну, только на Кавказский театр — в Арзрум: от Москвы до Тифлиса он добирался без трех дней месяц (правда, сделал небольшой крюк — навестил в Орле опального генерала Ермолова). Не знаем, сколько продолжалось путешествие самого Даля, но другой дерптский врач, следовавший за ним, ехал на фронт около трех недель. При такой скорости дорога не проплывала и не проносилась, а входила в жизнь. Проходила сквозь едущего, как нить сквозь игольное ушко. Путешественник не проезжал города и села, а въезжал в них, останавливался. Люди на дороге не мелькали за окном — с ними знакомились, беседовали. Дорога обогащала впечатлениями, встречами.

Большие события вломились в жизнь Даля, сорвали его с места, бросили на вечно бегущую, бесконечную путь-дорогу. Даль не знал своего будущего, горевал: хотел стать врачом в Дерпте — ему помешали. Но мы-то знаем, что будущее Даля не Дерпт и медицина, мы радуемся, что ему помешали.

Пусть идет по дорогам этот зоркий, все подмечающий человек. Любитель передразнить, который схватывает на лету и способен передать каждую черточку в чужом облике, каждое движение. Умелец, который, что называется, «с хода» вникает во всякое ремесло и понимает его. Рукодел, который видит вокруг множество предметов, созданных человеком, и разгадывает их суть, навсегда скрытую от тех, кто сам не делает вещей, а лишь бездумно ими пользуется. Тонкий музыкант, для которого лучшая музыка — богатые звуки человеческой речи; он не устает ее слушать и записывать. Ему вредно сидеть на месте.

Пусть идет Даль по дороге! Он еще не знает, что нигде и никогда не пополнит так обильно запасы слов, как в походе. Он не знает, что идет навстречу словам!

Не было бы счастья, да несчастье помогло.

ПОХОДЫ

ИЗ ЗАПИСОК ДОКТОРА ДЕ МОРНИ

«В Яссах встретил я подле трактира Владимира Даля, также направляющегося к театру военных действий, и мы тотчас решили ехать вместе. Не могу не порадоваться столь приятному попутчику. Даля знавал я еще в Дерпте, на медицинском факультете. Профессор Мойер неизменно упоминал его в числе лучших своих учеников, а однажды говорил, что у Даля бесспорно и литературный талант, ссылаясь при этом на мнение известнейшего поэта нашего Жуковского. Мне случалось также видеть Даля в любительских спектаклях, где ему неизменно сопутствовал успех, особливо в комических ролях. И здесь, в Яссах, Даль потешил меня после обеда двумя наскоро сочиненными им сценками. В первой представил непонятливого больного, который на вопрос врача: «Чем болен?», знай отвечает: «А вот, батюшка, чем скажете». Во второй сценке мой попутчик живо изобразил себя самого при защите докторской диссертации, когда, перейдя к выводам, он от волнения следом за «во-вторых» сразу сказал «в-четвертых». «А в-третьих?» — перебил его профессор. «А в-третьих там ничего не было», — под общий смех отвечал Даль…

Наутро комендант дал лошадей. Вещей у меня немного, лишь самое необходимое. Даль же половину брички занял большим потертым чемоданом. Поймав мой недоуменный взгляд, Даль проговорил с усмешкою: «Не довольство, а охота человека тешит». И прибавил, похлопав ладонью по чемодану: «Здесь утешение мое». — «Однако у вас громоздкое утешение; мое, изволите видеть, занимает куда меньше места», — засмеялся я, указывая на футляр с кларнетом. Мы тронулись в путь. Упряжка здесь весьма своеобразна: лошадей привязывают ремнями и веревками прямо к экипажу. Нам дали сразу шесть лошадей. Они понесли с такой скоростью, что мы должны были либо найти смерть на дорожных ухабах, либо прибыть к пункту назначения невиданно быстро…

Нынче увидели мы первые жертвы войны. Не вражеская пуля и не кривой турецкий ятаган были причиною гибели несчастных. Мы въехали в печальный край, где черная смерть, чума, собирает обильную жатву. По узкой, неосвещенной улице какого-то селения медленно двигался нам навстречу запряженный волами воз, доставлявший погибших к последнему их пристанищу. Впереди брел чокла (так именуют здесь тех, кто обрек себя за плату быть при больных чумою) и кричал, размахивая факелом: «Чума! Чума!» Другой чокла сидел на возу и преспокойно курил трубочку.

Даль просил остановить бричку, вылез и, подойдя к чокле, о чем-то его расспрашивал. Возвратившись, Даль объявил, что быстрой нашей езде пришел конец: впереди повсюду карантины. Я подивился его бесстрашию. Даль улыбнулся: «Чему быть, того не миновать. А волков бояться — в лес не ходить». У него странная манера объясняться пословицами, которых он знает множество…

Продвижение наше и впрямь замедлилось. Мы уже издали примечаем теперь селения: днем — по густым струям дыма, подымающимся в небо, ночью — по красноватым огонькам костров. Повсюду жгут навозные кучи в надежде едким дымом оградить себя от чумы. У дорожных кордонов сторожа останавливают бричку, берут некоторые из наших вещей и окуривают, держа в клещах над костром. Кое-где оборудованы камышовые балаганы: здесь находятся окурные чаны, наполненные дымом от тления различных снадобий. После того как смотритель одной из станций, крепкий унтер-офицер, накануне любезно ухаживавший за нами, к утру оказался повержен чумою, мы стали предпочитать ночлег под открытым небом. Сон наш некрепок, оттого, что ночи по-весеннему холодны, зато для приятельских бесед времени хоть отбавляй. На одном из биваков Даль открыл мне тайну старого чемодана. Оказывается, мой попутчик и, не побоюсь сказать, добрый товарищ вот уже десять лет собирает русские слова и выражения. Мы все привыкли более следить за смыслом речи и как бы перестаем замечать отдельные слова, из коих она составлена. Даль же стремится запечатлеть на бумаге всякое услышанное впервые слово. «Мал язык, а горами качает, — посмеивается он. — Слово дружины водит…»

До главной квартиры российской армии было рукой подать, когда сильный дождь настиг нас прямо в поле. В поисках убежища мы набрели на обширное подземелье, оказавшееся запасной житницей. Тут мы и укрылись. Я был раздражен неожиданным препятствием в конце пути, Даль, как всегда, спокоен. Он говорил: «Плохая стоянка лучше доброго похода». Вдруг мы услышали какие-то звуки, в которых не сразу распознали орудийные выстрелы. Канонада батарей, обложивших крепость Силистрию, гулко отдавалась в нашей подземной гостинице. Несколько времени мы молча слушали донесшийся до нас голос войны. Я спросил Даля, не кажется ли ему странным, что он, сын датчанина, и я, сын француза, едем сражаться, а быть может, и умереть за русскую землю. Далю, как видно, показался неприятен мой вопрос, он отвечал с жаром, которого я никак от него не ожидал: «Отец — не отечество, а отечество мое — Русь! Разве думаю я не на русском языке? Разве говорю не по-русски? Разве могу какой другой народ, кроме русского, назвать СВОИМ?..»

Главная квартира оказалась целым городом с улицами, кварталами и площадями, построенными из шатров и палаток. Помимо жилых, здесь имеются палатки — мастерские, сапожные, портновские, часовые, палатки — лавки, в которых хозяйничает бойкое торговое племя, палатки — ресторации и харчевни, где можно хотя и дорого, однако весьма неплохо пообедать. В госпитальном отделении нам указали полотняный перевязочный пункт: здесь мне и Далю предстояло жить и оперировать. Едва устроившись, мы отправились смотреть Силистрию. Через полчаса пешего хода осажденная крепость явилась перед нами как на ладони. Черепичные кровли, пустые улицы, пыльные тополи да два чудом уцелевшие минарета (остальные уже сбиты нашими орудиями). Русские батареи заложены на прибрежных крутостях, пальба ведется также с канонирских лодок, которые выказываются из-за укрытия, стреляют и снова прячутся. Мы взобрались на покинутый редут и глядели во все глаза. Два солдата едва успели предостеречь нас, что место сие небезопасно, как увидели мы дымок на обращенном к нам бастионе крепости и затем прямо на нас летящее ядро. Мы с трудом успели соскочить в ров. Даль потом сравнил зрелище летящего ядра с черною луною…