Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 38)
«Материалы, из которых построено это счастье, – рассказывает он теперь, когда оно возводится на деле, – самые некрасивые – дети, которые (виноват) мараются и кричат, жена, которая кормит одного, водит другого и всякую минуту упрекает меня, что я не вижу, что они оба на краю гроба, и бумага и чернила, посредством которых я описываю события и чувства людей, которых никогда не было».
Известно, что Наташа Ростова во многом написана «с Тани», младшей сестры Софьи Андреевны, но сам писатель неслучайно, конечно, прибавляет, что «перемешал Таню с Соней». В заключительных главах «Войны и мира», о семейной жизни Наташи, воспроизводится этот мир детской, – до него несколько шагов от кабинета, где Лев Николаевич пишет свою книгу. В добрую минуту он весело докладывает приятелю: в Ясной Поляне, и в детской, и в кабинете, хорошая погода.
«Иду на жертву к сыну», – через месяц после первых родов пишет в дневнике Софья Андреевна. Она пытается кормить его сама. Это соответствует желанию, даже настоянию Льва Николаевича. Он шутит, что жена «погружена в сиски, соски и соски», но представить себе не может (и не хочет), что детей кормит не мать, а чужая женщина.
Грудь у Софьи Андреевны плохо устроена для кормления. У нее сразу же начинаются боли, возникает грудница (такое повторится всякий раз, со всяким ребенком). Но, записывает она, «бросить кормить – огромное несчастие, отравит жизнь».
После, в пору семейного разлада, она упрекнет мужа, что не жалел ее, юную мать, а она должна была осуществлять его идеал «здоровой бабы». И все же, хотя первая причина здесь, скорее всего, упорное убеждение Льва Николаевича, сама Софья Андреевна, несмотря на неизбежные страдания, тоже чувствует особую потребность кормления собственного ребенка. Когда приходит пора отнять от груди дочь Таню, она делает это «с большим горем и даже слезами». Через несколько лет она объяснит свое чувство, рассказывая о сыне Льве: «Сегодня 4-й день, как я отняла Левушку. Мне его было жаль почти больше всех других. Я его благословляла, и прощалась с ним, и плакала, и молилась. Это очень тяжело этот первый полный разрыв с своим ребенком».
Наташа Ростова, несмотря на противодействие близких и докторов, «восставших против ее кормления, как против вещи тогда неслыханной и вредной… всех детей кормила сама».
Толстой считает нравственно важным, чтобы мать сама кормила своих детей. Со временем он, знакомясь с врачебными исследованиями, удостоверится, что это полезно и по медицинским соображениям.
В 1888–1889 годах он отдаст много сил работе над книгой главного доктора Московской детской больницы Е.А.Покровского «Об уходе за малыми детьми». Книга выйдет в созданном по почину Толстого издательстве «Посредник» – издательство выпускает литературу для народного чтения.
Редактируя рукопись, Толстой будет стараться сделать ее язык понятнее простому читателю, крестьянам, внесет в текст дополнения, которые почерпнет из других источников. Больше всего толстовских поправок окажется в главе о кормлении детей, – похоже, тема его особенно интересует.
«При материнском кормлении ребенок правильно возрастает и редко болеет и редко умирает. Дознано, что больше всего мрут дети, воспитываемые на коровьем молоке, меньше мрут дети, воспитываемые не материнским, а чужим молоком у кормилиц, и меньше всего мрут дети, когда их кормит мать», – определяет Толстой главную мысль главы.
Занимаясь книгой, Лев Николаевич напишет от себя несколько страниц о кормлении ребенка соской. Соской в отличие от рожка, рогового, глиняного или стеклянного сосуда, налитого молоком, в те времена по большей части называли тряпицу с завязанным в ней жеваным хлебом или кашей. Сперва Толстой подумывает напечатать заметку под своим именем в какой-нибудь газете или журнале, но затем вставляет ее целиком в книгу доктора Покровского.
Заметка Толстого написана страстно, может быть, даже с некоторыми преувеличениями. Но, наверно, именно так, горячо, целенаправленно, без уступок, и следует бороться с вредными обычаями, невежеством, косностью.
За границей, в Англии и в других странах, где всякая мать кормит своего ребенка только грудью и не знает никаких сосок и не употребляет их, в этих странах из 100 новорожденных не доживает до года только 9, 10, 12 человек, а у нас в России из 100 новорожденных не доживает до года 33, а местами даже 60 человек. Что губит этих 20 и больше лишних детей, умирающих на каждую сотню? Страшно сказать. Но это так. Погубила миллионы детей и еще губит тысячи и тысячи – ничто иное, как соска, как дурацкий обычай давать детям соску. Мало того, что за границей меньше мрет детей, чем у нас, у нас в России среди татар детей мрет вполовину, а то втрое меньше, чем у нас. А отчего? Только оттого, что у татар, по закону Магомета, каждая мать должна кормить ребенка ничем иным, как только своей грудью. Пора бросить этот дурацкий и жестокий обычай, губящий миллионы детей. Нечего ссылаться на дедов и прадедов, на бабок и прабабок. Что они не глупее нас были и что так велось веками, а мы станем переменять. Пора перестать говорить так: мудрость людская как была, так и есть не в том, чтобы делать то, что предки делали. Если бы было так, то мы бы до сих пор людей ели, как наши предки. Мудрость в том, чтобы из того, что делают люди, выбирать хорошее и следовать ему и откидывать дурное и переставать его делать.
Соска. Пустое дело, кажется. «Как делали бабки, так и мы взяли тряпочки, наклали каши, пососали и сунули в рот ребенку. Что же тут плохого? И мы так росли, сосали соску. Отчего же и нашему ребенку не сделать? Бабы-старухи там как знают, так и делают». Так скажут отец и мать про своего ребенка. Но так они могут говорить, пока не читали, не слыхали того, что написано здесь не для обмана, не для своей выгоды, а из жалости и любви к людям, к святым младенцам, которых посылает нам Бог и которых мы губим по невежеству. Мы могли так говорить, пока не знали, но теперь, когда знаем и знаем верно, тут спора быть не может: записано, сколько мрут детей при сосках и сколько без сосок. Оказывается, что при сосках втрое больше. Спора нет, дело ясно. И не может ни мать сунуть соску своему детищу, если она не хочет его смерти, ни отец допустить то, чтобы его ребенок лежал в зыбке с тряпкой во рту, с той тряпкой, от которой половина детей должна умереть. Не то отец, всякий добрый человек, войдя в дом и увидя ребенка с соской, должен вынуть ее изо рта младенца и сказать матери про то зло, которое делает эта соска.
Соска убила на Руси людей больше, чем чума и холера и все болезни. Надо вооружаться против нее и помогать друг другу уничтожить ее.
Проходит неделя всего после женитьбы – Толстой записывает в дневнике: «Я себя не узнаю». На другой день: «С студентами и народом распростился». Это о том, что прекращает занятия в Яснополянской школе, издание педагогического журнала. Еще через полмесяца: «Все это время я занимаюсь теми делами, которые называются практическими, только. Но мне становится тяжела эта праздность. Я себя не могу уважать… Мне все досадно и на мою жизнь, и даже на нее. Необходимо работать» (подчеркивает).
Через два месяца после свадьбы и в дневнике Софьи Андреевны важные строки: «Он мне гадок с своим народом. Я чувствую, что или я, т. е. я, пока представительница семьи, или народ с горячей любовью к нему Л. Это эгоизм. Пускай. Я для него живу, им живу, хочу того же…»
Но на протяжении всей его жизни Софья Андреевна не выиграет соревнования с народом за место в душе Толстого.
Конечно, женитьба повлияла на образ жизни и настроение Толстого, но, кажется, не столько тем, что переменила его, сколько тем, что выявила то, что в нем накопилось исподволь и ждало лишь повода, чтобы себя обнаружить.
Через полтора десятилетия в «Исповеди», рассказывая свою жизнь, Толстой определит хронологию происходившего. Сперва не столько даже сознание, сколько ощущение, что общественная деятельность, которую он на себя взвалил, измучила его, внесла в его душу смуту, путаницу, он «заболел более духовно, чем физически»
Оказывается, всего этого недостаточно для счастья, которое, по мысли Толстого, должно было ожидать его с появлением семейного гнезда. В итоге «странное
Для Толстого понятия «сон», «пробуждение» смолоду и до старости важное обозначение душевного, нравственного состояния. Он пишет о себе: «Во мне есть отличный человек, который иногда спит». Или: «Очень сонен умственно и даже духовно». Или: «Я ужасался над собой, что интересы мои – деньги или пошлое благосостояние. Это было периодическое засыпание. Я проснулся, мне кажется».
«Спать» для Толстого значит отойти от жизни, соответствующей тем нравственным, религиозным началам, которым он непременно должен следовать. «Нравственный упадок, готовность подпасть соблазну – пасть – это большей частью… такое состояние, в котором бездействуют, спят высшие центры, душевные силы… Надо понять, что спишь, и постараться проснуться… Надо сделать то, что делаешь во время кошмара: спросить себя: не сплю ли я? И тогда очнешься».