Владимир Порудоминский – Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины (страница 35)

Навязчивая идея чахотки снова возникает три года спустя, осенью 1860-го, после смерти брата Николая Николаевича. Знаем, как тяжело пережил это «самое сильное впечатление» в жизни Толстой. Он почти на два месяца остается в Гиере, где похоронил Николеньку: его держит на месте начавшийся у него сильный кашель. На вопрос брата Сергея о здоровье, шутливо отвечает: «Один доктор весьма умно мне сказал, когда я говорил, что два брата потерял чахоткой, raison de plus pour que vous n’en mouriez pas <большое основание, что вы от этого не умрете>. Против закона вероятия».

Кашель стихает, Толстой, несмотря на приступы бессонницы с жаром (лихорадкой), полгода – до весны 1861-го – энергично путешествует по Европе (второе и последнее заграничное путешествие). Возвратившись в Россию, помечает вскоре: «Чахотка есть, но я к ней привыкаю».

Но это он бодрится. В письме к А.А.Толстой зимой 1862-го подводит итог минувшим после возвращения месяцам: «Я провел дурное, тяжелое лето. Я кашлял и думал – был уверен – что скоро умру. Я доживал, но не жил. В октябре я был в Москве и ожил, принялся за работу… почти влюбился».

Это он опять бодрится. Как раз в эту пору Лев Николаевич, по свидетельству одного из учителей открытой Толстым сельской школы, «что-то заскучал». На его настроение действуют самые разнообразные обстоятельства. Почти влюбился, но не полюбил, не женился, а он тяготится одиночеством, неустроенностью, испытывает потребность в семье. Задуманный им педагогический журнал требует постоянной борьбы с цензурными придирками. После крестьянской реформы 1861 года его назначают мировым посредником, но он не имеет возможности решать крестьянские дела по справедливости, ссорится с другими посредниками, соседями-помещиками, чиновниками, в итоге, в знак протеста, «по болезни» оставляет должность. Собственные хозяйственные дела также оставляют желать лучшего.

«Лев Николаевич стал жаловаться на недомогание, на хандру, – вспоминает другой сельский учитель (Толстой со своими учителями в это время особенно близок). – Открыл у себя присутствие чахотки. Хотя болезнь мало соответствовала его крепкой фигуре и здоровому цвету лица, тем не менее, помня смерть брата (!), он становился и мнительнее и беспокойнее, и стал страдать бессонницей. И затосковал он до того, что решил под каким-нибудь предлогом сбежать куда-нибудь…» Снова – сбежать.

«Болезнь мало соответствует», но – открыл, сделался мнительным, тоскует. Душевная подавленность вызвала и физическое недомогание, – формулирует проницательный биограф Н.Н.Гусев: усилился кашель.

Он едет в Москву посоветоваться с врачами. Среди них – давний приятель Андрей Евстафьевич Берс, его жена, Любовь Александровна, – подруга детства Толстого (ее отец, Александр Михайлович Исленьев – прототип отца в «Детстве», «Отрочестве» и «Юности»). Дочери Берса, Софье Андреевне, предстоит вскоре стать женой Льва Николаевича. Ни он, ни она об этом пока не знают.

Младшая сестра Софьи Андреевны, Татьяна будет вспоминать:

«Шел великий пост 1862 года. Лев Николаевич захандрил. Он чувствовал себя плохо, кашлял и хирел, воображая себе, что у него чахотка, как у его двух покойных братьев… Доктора посылали его на кумыс… Отец успокаивал его, утверждая, что у него нет чахотки, нет ничего серьезного, но что кумыс будет ему вообще полезен».

В мае, захватив с собой двух любимых учеников яснополянской школы, Толстой отправляется «к башкирцам», в самарские степи: «Не буду ни газет, ни писем получать, забуду, что такое книга, буду валяться на солнце брюхом вверх, пить кумыс да баранину жрать! Сам в барана обращусь – вот тогда выздоровлю!»

По дороге на кумыс, в Москве, снова навещает Берсов: «Он сильно кашлял, похудел с тех пор, как мы не видели его, и, как нам казалось, был раздражителен и чем-то озабочен». Ночью Татьяна спрашивает сестру о ее любви к Льву Николаевичу.

– Ах, Таня… у него два брата умерли чахоткой.

– Так что же, он совсем другого сложения, чем они. Поверь, что папа лучше нас знает.

В самарских степях он почти два месяца, до середины июля. Кумыс помогает – «Я совсем не так болен, даже совсем не болен». Он привозит нескольких башкирских кобыл в Ясную Поляну – изготавливать кумыс на месте. Но в конце лета жизнь его поворачивает в иное русло. Он «влюблен, как не верил, чтобы можно было любить». Решение жениться на Софье Андреевне окончательно овладевает им.

В Ясную Поляну сообщает: «Кумыс и кобыл прекратить… Здоровье мое хорошо».

Еще долго будут и поездки на самарский хутор, и кумыс, даже изготовление кумыса в Ясной Поляне. Но тому причиной, по большей части, другие болезни. О чахотке, правда, нет-нет да и вспомнит, но «кошмар чахотки», кажется, его оставляет.

Уже вспоминали об умершем от чахотки Николае Левине в «Анне Карениной». Но описание чахоточного больного появляется у Толстого почти двумя десятилетиями раньше, в рассказе «Три смерти», созданном в 1858 году. Три смерти – это смерть барыни, мужика и дерева. «Барыня гадка и жалка, потому что лгала всю жизнь… Мужик умирает спокойно… Дерево умирает спокойно, честно и красиво», – объясняет Толстой мысль рассказа, внутреннюю связь, соединяющую в нем эти три смерти.

Но нам сейчас интересна наблюдательность Толстого в описании болезни, точность его взгляда. На первой же странице – портрет больной барыни, и в нем метко, просто-таки «врачебным» взглядом схваченные подробности.

«Прямой ряд, уходя под чепчик, разделял русые, чрезвычайно плоские напомаженные волосы, и было что-то сухое, мертвенное в белизне кожи этого просторного ряда. Вялая, несколько желтоватая кожа неплотно обтягивала тонкие и красивые очертания лица и краснелась на щеках и скулах. Губы были сухи и неспокойны, редкие ресницы не курчавились, и дорожный суконный капот делал прямые складки на впалой груди. Несмотря на то, что глаза были закрыты, лицо госпожи выражало усталость, раздраженье и привычное страданье».

Нигде не «пережато», всего взято в меру, ни единой черточки, в которой чувствовалось бы желание напугать, устрашить читателя, но именно в этой умеренности, внешнем спокойствии описания – какой страшный образ приближающейся смерти.

Мужик, ямщик, видимо, страдает тою же болезнью, что и барыня. Рассказывая о нем, Толстой замечает худое лицо, широкую, исхудалую и побледневшую руку, острое плечо, впалые тусклые глаза, слабый голос. Бессилие больного передано в одном движении: напившись воды, он хочет поднять руку, чтобы отереть мокрые губы, но не может, и отирается о рукав армяка. Он молча и тяжело дышит носом, собираясь с силами заговорить. Но: «В груди больного что-то стало переливаться и бурчать; он перегнулся и стал давиться горловым, неразрешавшимся кашлем».

Трудно поверить, что такие подробности не увидены, не пережиты.

И когда через четыре десятилетия, в «Воскресении» прочитаем про чахоточного революционера Крыльцова: во время жаркого спора с товарищами по тюремной камере он закашлялся, «его стало тянуть как бы на рвоту», отплевавшись, весь красный, закашлялся еще сильнее, и кровь хлынула у него из рта, – когда прочитаем это, невольно обратимся мыслью к «одержимому с давнего времени кровохарканьем» Николаю Ильичу, отцу писателя, – не являлись ли в памяти Толстого картины, подсмотренные еще в раннем детстве?

Глава 6

На все времена

«Любовь душит меня, любовь плотская и идеальная», – записывает Толстой в дневник. Известный писатель, севастопольский герой, он ждет и все не может дождаться волшебницы – о ней, юный и безвестный, он писал с Кавказа тетеньке, мечтая о семейном счастье, которое его ожидает.

Без семьи – в этом он убежден – он не в силах получить от жизни всего, чтобы почувствовать, постигнуть ее полноту, и сам не в силах дать жизни, людям всего, что способен дать. Волшебница то ли появится, то ли нет, а ему под тридцать, тридцать, за тридцать, время уходит… Едва не каждую девушку, встреченную в обществе и увлекшую его, он «исследует» как возможную избранницу, которой предстоит даровать ему давно ожидаемое счастье.

Поиски подруги жизни – то от неловкости и стыдливости, то от излишеств аналитического подхода – затягиваются, плотская же потребность настойчиво заявляет о себе. Пока мысль семейная остается не более как мыслью, рядом с ними занимают место в жизни обитательницы борделей, дамы полусвета.

Любовь плотская и любовь идеальная мучают его каждая сама по себе, плотская потребность и потребность в подруге жизни не сливаются воедино, – от того и волшебница медлит, не появляется.

Самая сильная, точнее – единственно подлинная любовь Толстого до женитьбы – к замужней яснополянской крестьянке Аксинье Базыкиной. О ней несколько дневниковых записей 1858–1860 годов:

«Чудный Троицын день. Вянущая черемуха в корявых рабочих руках… Видел мельком Аксинью. Очень хороша. Все эти дни ждал тщетно… Красный загар шеи… Я влюблен, как никогда в жизни. Нет другой мысли. Мучаюсь. Завтра все силы».

«Имел Аксинью… но она мне постыла». Не постыла! Тургенев, заезжавший тем летом в Ясную Поляну, сообщает приятелю, что Толстой «влюбился в крестьянку».

27 мая 1860-го (два года со времени первой встречи): «Ее не видал. Но вчера… мне даже страшно становится, как она мне близка». И назавтра – еще одно поразительное признание: «Ее нигде нет – искал. Уж не чувство оленя, а мужа к жене. Странно, стараюсь возобновить бывшее чувство пресыщенья и не могу». Стариком, вспоминая «ужасную грязь» молодости, Лев Николаевич прибавит: «И так до связи с крестьянкой Аксиньей – она жива. Потом женитьба…»