Владимир Попов – Разорванный круг (страница 8)

Целин знал, что облагораживает резину, предотвращает от старения. Пчелиный воск. Удивительным свойством обладает он: выпотевая из резины, покрывает ее защитной пленкой, благодаря чему шина может храниться годы. Было время, когда русский завод «Треугольник» выпускал лучшие в мире покрышки и свято хранил свой производственный секрет. И «Красный треугольник» после революции тоже долгое время выпускал шины, которые почти не старели.

Так продолжалось до тех пор, пока шин было мало, а воска много. С временем это соотношение изменилось, и стойкость резин снизилась.

Иностранные фирмы разведали секрет «Треугольника», но не воспользовались им: пчелиный воск был дефицитен и дорог. Однако ему нашелся заменитель — кристаллические воска. И «Красный треугольник» изыскал эквивалентный заменитель — парафин. Он был хуже, намного хуже, чем пчелиный воск, — у парафина более крупные кристаллы, — и все же стойкость шин возросла. Но ведь и парафин весьма дефицитен.

И завертелись у Целина мозги — как бы обойтись без пчелиного воска и парафина, как заменить их таким препаратом, которого много и который стоит дешево.

Илья Михайлович засел за изучение литературы.

Он не разделял точку зрения американских изобретателей, предпочитавших эксперимент, иногда даже слепой, теоретическим поискам. Знаменитый Эдисон считал, что лучше провести тысячу опытов, чем искать определенную закономерность. Так же поступил и Гудийр, пытаясь улучшить свойства резины, — подмешивал в нее все, что попадалось под руку: соль, сыр, орешник, чернила, негашеную известь. В отличие от них сфера поисков Целина была строго определенной — его внимание привлек горный воск — озокерит. Но опыты с этим веществом не имели практического смысла, ибо запасы его оказались весьма ограниченными. В конце концов он остановился на церезине — продукте перегонки нефти. Церезин содержит в себе мелкокристаллический воск, были все основания полагать, что в резине он поведет себя аналогично пчелиному.

Но теоретические предположения остаются всего лишь предположениями, пока не проверены практикой. А вот охотников тратить на проверки время и средства не находилось. Работал Целин заместителем начальника сборочного цеха, административными способностями не отличался и был на плохом счету. Оттого на все его требования организовать опыты с церезином неизменно следовал отказ. Начальник цеха, да и другие руководители считали, что Целин, плохо справлявшийся со своим прямым делом, норовит выскочить на изобретательстве.

Что оставалось ему? Только одно: писать и писать в разные инстанции. Этим и занимался Илья Михайлович в редкие свободные вечера. Но куда бы он ни обращался, письма пересылались в НИИРИК — Научно-исследовательский институт резины и каучука, — единственную организацию в стране, которая разрабатывала проблемы старения резины, — и оттуда неизменно приходили отказы. На штампованность отказов пожаловаться было нельзя — мотивировки всегда разные. То «Ваши предложения противоречат современным научным представлениям», то «Опыты с предложенным церезином проводились и признаны бесперспективными». Было и «лирическое» заключение: «Горячо советуем Вам направить Вашу неуемную энергию на те проблемы, решить которые Вы в состоянии». В слове «неуемная» машинистка сделала опечатку, пропустила «е», получилось «неумную», правда, отсутствующая буква была исправлена от руки. Отказы, как правило, подписывала Чалышева. Руководители института менялись, а Чалышева оставалась. Сначала она подписывалась «научный сотрудник», потом прибавилось слово «старший» — у Чалышевой появилось звание кандидата технических наук, — и Целин со страхом ждал того дня, когда кандидат станет доктором.

Тяжело воевать одному, а Илья Михайлович Целин долгое время оставался один. И не потому, что чуждался людей, нет, — не было на заводе человека, который не знал бы о его замыслах, о планах на будущее. Просто не находил единомышленников, и в основном потому, что идея его многим казалась незамысловатой, а следовательно, недостойной внимания. Да и трудно было поверить, что рядовой заводской инженер, к тому же довольно незадачливый, неказистой внешности, печатью таланта с виду не отмеченный, стоит на верном пути в решении сложнейшей технической проблемы.

В конце концов Целину надоело пробивать лбом стену, и он ушел в проектный институт, который занимался проблемами шинного производства. Тему исследования церезина удалось вставить в план. Но когда план утверждали в Москве, на сцене снова появилась Чалышева, представила убедительные данные о бесперспективности темы, и ее закрыли. В довершение всех бед сменилось руководство проектного института. Директором стал тот самый начальник цеха, который невзлюбил Целина. Пришлось вернуться на завод. Его терпели из уважения к былым заслугам, из сочувствия. Целин по-прежнему писал гневные письма в разные инстанции и по-прежнему получал отказы за подписью Чалышевой. Из этого порочного круга ему никак не удавалось вырваться — жалобы направлялись на разбирательство не объективным людям, а тем, на кого жаловались.

ГЛАВА 7

Нелегко складывалась жизнь у Ксении Федотовны Чалышевой. Кончила школу — и заметалась: куда поступить учиться? Ни к чему особого призвания у нее не было. Четыре года подряд держала она экзамены в разные учебные заведения, гуманитарные и технические, пока наконец не поступила в химико-технологический институт. Ее одноклассники к этому времени уже заканчивали вузы, встречи с ними были тягостными, и Ксения Федотовна избегала таких встреч. Даже на традиционные ежегодные сборища не приходила. Ей претили люди, прочно ставшие на ноги, завоевавшие какое-то положение. Даже защитив диплом инженера, она не позволяла себе встретиться с бывшими однокашниками. Не знала, не решила, что делать дальше. На завод идти не хотелось: шумно, грязно, многолюдно. Людей она не любила, потому что завидовала им. Особенно тем, кто обзавелся семьями и был счастлив. А еще не умела она удивляться чему-либо, воодушевляться и радоваться. Даже смех на улице вызывал у нее вспышку злости, словно весь мир должен был скорбеть о ее незадачливой судьбе. Единственной ее мечтой было забиться в какой-нибудь кабинетик и корпеть одной над незамысловатой работой.

Но судьба улыбнулась ей, она была зачислена научным сотрудником в институт резины и каучука. С трудом. Помог отец — у него обнаружился в институте друг детства. В тридцать лет она стала есть хлеб, заработанный собственным трудом. Но хлеб этот был горек: ее грызла зависть. Зависть к людям, которые работали с рвением, что-то искали, что-то создавали, за что-то боролись. Даже среди этой кипучки она оставалась спокойной и бесстрастной, как камень на дне потока, омываемый со всех сторон водой, но застывший в неподвижности.

У нее были достоинства, за которые ее ценили: педантичность, скромность и честность. Порученную работу она выполняла со скрупулезной тщательностью и ни на какие лавры не претендовала. И для диссертантов, которым помогала, она была сущей находкой — к каким бы неожиданным выводам ни приводили добытые ею данные, никто не подвергал их сомнению — так уж поставила она себя. И повелось: самую точную, самую кропотливую черновую работу стали поручать Чалышевой. Но добывала она, по существу, лишь голые цифры. Выводы, заключения, обобщения делали другие. Ни разу ни одна собственная техническая мысль не шевельнулась в ее голове.

Так могло продолжаться бог весть сколько, да случилось, что от научных сотрудников потребовали самостоятельную работу. Уцепившейся за свою должность Чалышевой не оставалось ничего другого, как заняться диссертацией.

И Ксения Федотовна Чалышева заметалась. На какой из предложенных институтом теме остановиться? По существу, ее не увлекала ни одна. Но дерзнуть было нужно, и она придумала довольно незамысловатый, пожалуй, даже ученический способ выбора. На отдельных полосках бумаги написала названия тем, скрутила полоски, перемешала и наугад вытащила. «Исследование морозостойкости шин в условиях Крайнего Севера».

Тема не понравилась. Взявшись за нее, предстояло на время покинуть Москву, а пойти на такую жертву она способна не была.

Отбросила бумажку, вытащила другую. Тема с конструкторским уклоном, тоже не то — конструирование ей вовсе не по плечу. И Ксюша заартачилась, решив для себя: «Будь что будет, а над диссертацией работать не стану».

Так и не изменила бы она своего решения, да вмешались силы извне. Ее вызвал к себе профессор, с детства знавший ее отца.

— Ксения Федотовна, поговорим по душам, — доверительно заговорил он. — Вам не обидно? Сколько черновых материалов готовили вы разным лицам для диссертаций, а сами до сих пор не имеете ученой степени.

— Нет, не обидно.

— А завидно? Хоть немного.

Это был удар в больное место.

— Завидно, — без заминки ответила Чалышева, хотя сама об этом никогда не задумывалась — очень уж расположил ее профессор к чистосердечному признанию. Мало людей принимало участие в ее делах, и к тем, кто хоть в чем-либо помог ей, она испытывала что-то похожее на нежность.

— Ваша откровенность заслуживает похвалы, — одобрительно молвил профессор. — А теперь объясните, как это у вас сочетается: не обидно и — завидно?