Владимир Попов – Разорванный круг (страница 66)

Выступивший затем секретарь горкома всыпал Брянцеву за отсутствие самокритики, добавил еще за то, что на заводе только один коллектив коммунистического труда, и то не цех, а общественный институт, но выступление его в целом было сдержанным — учел, что горячность может быть истолкована как обида за критику в адрес горкома. Под конец и вовсе съехал на тормозах, воздав директору должное и, по сути, перечеркнув все свои нападки.

— У Брянцева, — сказал он, — стало правилом расширять круг своих забот. Этот человек думает и беспокоится не только о том, что определено кругом его служебных обязанностей. Работал начальником смены, а думал о реконструкции цеха, работал начальником цеха, а воевал за автоматизацию всего завода. Сейчас его заботят проблемы промышленного узла в целом. Короче — у него государственное мышление, и этому следовало бы кое-кому поучиться.

Много новых друзей приобрел сегодня секретарь горкома. Обрушился бы он на Брянцева или, наоборот, безоговорочно согласился бы с ним — и то, и другое вызвало бы у людей внутренний протест. Но он все разложил по полочкам. Что у Брянцева плохо — за это следует пробрать, что хорошо — взять на вооружение.

В перерыве к Брянцеву подошел Гапочка. Поняв, что стрела, выпущенная им, пролетела мимо цели и что Брянцев все-таки остался на коне, Гапочка решил повиниться.

— Ты не сердись на меня, Алексей, Алексеевич, — проговорил, он заискивающе. — Это я для оживления, чтоб не сказали, будто на шинном критика зажата.

Гапочка был в обычной своей роли — не мог удержаться от обвинения в чей-либо адрес, даже понимая, что обвинения эти несправедливы, и тем самым блеснуть своей удалью — вот, мол, какой я независимый в своих суждениях и смелый. Но смелым он был лишь на людях. Потом, при встрече один на один, он юлил, вилял и всячески старался загладить свою вину.

Брянцев ценил Гапочку как работника, педантичного, напористого, дельного, а как человека не терпел.

— Для оживления аудитории я тоже мог бы, Савелий Никифорович, кое-что рассказать о вас, причем ничего не преувеличивая, чем погрешили вы, — ответил Брянцев. — Хотя бы о том, как старательно мешали вы рабочим-исследователям. Только к шутовским приемам я не прибегаю — щажу авторитет людей, с которыми работаю. Кто вас за язык тянул? Вы прекрасно знаете, что принимали мы эти агрегаты в закрытых ящиках, как кота в мешке, согласно документации, и иначе поступать не могли.

Виновато изгорбившись, Гапочка выдавил из себя заискивающую улыбку.

— Обиделись, Алексей Алексеевич?

— А почему бы и нет? Лягнул бы справедливо — другое дело. Но для чего так, потехи ради? Нехай-де и он мое копыто знает.

Гапочка не ожидал, что извинение его не будет принято. Потоптавшись от неловкости, он собрался было ретироваться, но тут как из-под земли перед ним вырос Саша Кристич и с места в карьер:

— Знаете, как вас за глаза называют?

— Не интересуюсь! — неприязненно бросил Гапочка, распушив усы.

— Королем пустословия.

Похожая на гримасу улыбка тронула на мгновение губы Гапочки, и оттого было особенно неожиданно, когда он гаркнул во всю глотку:

— Ты как смеешь, сморчок!

Кристич прикинулся простачком.

— Не я смею, Савелий Никифорович, — люди говорят, окаянные, что сегодня вы это в полную меру доказали. — И сбросил дурашливый тон: — О своих просчетах порассказали бы. Так ведь ни звука. Как язык проглотили. А их у вас…

— Ладно, в цехе договорим! — угрожающе процедил Гапочка.

После перерыва в зале появился Карыгин. Появился, когда уже все были на местах. Он важно прошествовал по проходу к сцене, горделиво неся убеленную сединой голову, отмечая каждый шаг стуком палки, и уселся в первом ряду, где было много свободных мест.

Огласили список рекомендованных в состав районного комитета партии. Председатель спросил, есть ли отводы. Брянцев встал и сделал себе самоотвод.

Из зала потребовали объяснить причину.

Алексей Алексеевич слегка растерялся. Что мог он объяснить? Что он расходится с женой? Что лучше останется рядовым членом партии, но не бросит тень на состав райкома? И он сказал самые ординарные слова, которые говорят люди, не желающие мотивировать свой отвод:

— Чувствую себя неподготовленным.

Едва он опустился на стул, тем самым дав понять, что никакие другие объяснения засим не последуют, как поднялся Карыгин.

— Я очень уважаю Алексея Алексеевича Брянцева за ряд несомненных достоинств, которыми обладает, — начал он густым, нарочито приглушенным голосом, заставившим повернуть к нему головы. — И я лично всячески поддерживал его авторитет хозяйственника. Идеальных руководителей нет, и оценивать их надо, в зависимости от того, что в них преобладает — плюсы или минусы. Признаюсь, я через силу пришел на это собрание — нога разболелась.

«Опять куда-то гнет», — решил Брянцев и пожалел о том, что, выступая, не отдал должного «заслугам» Карыгина, дабы пресечь возможные выпады с его стороны.

— Пожалуйста, поменьше о себе и своей ноге, — нарушая прерогативы председателя собрания, предупредил Тулупов.

— Я постараюсь быть кратким, — повысив голос, пообещал Карыгин, но продолжал развивать свои мысли не спеша. — У нас установились разные критерии оценки руководителей хозяйственных и руководителей партийных. К партийным требования повышенные. Исходя из этого, я считаю, что товарищ Брянцев в роли члена райкома КПСС быть не может. Во-первых, по политическим признакам. На заводе, которым он руководит, нет цехов коммунистического труда. И не потому, что нет достойных. Нет удостоенных. Директор завода препятствует тому, чтобы партийная и профсоюзная организации присвоили это почетное звание цеху, которым руководит товарищ Гапочка. Почему? Да потому, что Гапочка, человек принципиальный, неизменно критикует директора, пусть иногда резко, но всегда справедливо, в чем вы убедились сегодня. Вот Брянцев и вымещает свои обиды на критику на нем и на коллективе его цеха. Не достоин Брянцев чести быть членом райкома и по признакам моральным. Он не научился держать слово, данное рабочим. Пример тут уже приводили. Обещал во всеуслышание на собрании дать квартиру великолепному каландровожатому фронтовику Заварыкину, который жил во времянке, а отдал человеку недостойному, дважды проштрафившемуся. На основании всего этого я отвожу кандидатуру товарища Брянцева. Миндальничать с ним было бы непростительной ошибкой.

Брянцев поднял руку, намереваясь объяснить, что Карыгин валит вину с больной головы на здоровую, но председатель, то ли не заметив его жеста, то ли по каким-то своим соображениям предоставил слово Василию Афанасьевичу, тоже тянувшему руку.

— Не знаю, что там насчет цехов коммунистического труда, — в этом пусть райком разбирается, — а вот насчет моральных качеств нашего директора сказать могу. — Василий Афанасьевич откашлялся, как показалось Брянцеву, многозначительно. — Нет человека на заводе, который бы держал слово, данное рабочему, тверже, чем Брянцев. А Заварыкина оставил без квартиры не Брянцев, а его помощники. За это он дал им нахлобучку, своими ушами слышал…

— Так отчего ж тогда он в рот воды набрал! — выкрикнул кто-то.

— А потому, что не привык прятаться за своих подчиненных, — ответил Брянцев, признательно посмотрев на Василия Афанасьевича.

Поддержал Брянцева и Пилипченко.

— Мы действительно не спешили присваивать цехам столь высокое звание, — заявил он. — И уверен, мы поступили правильно. А вот те, кто спешит, зачастую опрометчиво присваивают это звание и только дискредитируют его.

В зале между тем нарастал шумок. Брянцев обратил внимание на то, что из ряда в ряд сидящие с краю передавали какие-то фотографии, предварительно просмотрев их. Удивление, смущение, гнев, а то и злорадство читал он на лицах. Фотографии дошли до первого ряда, затем их передали Тулупову.

— Пусть Брянцев объяснит, что это значит! — потребовали из зала.

Поднялся Тулупов.

— У меня есть предложение, — сказал он, — самоотвод товарища Брянцева принять и поручить заводскому партийному комитету разобраться в этой ерунде. — Кивком он указал на фотографии, лежавшие на столе.

Однако из зала снова послышался голос:

— Пусть сейчас объяснит! Принародно! Нечего тут темнить!

Мельком взглянув на растерявшегося Брянцева, Тулупов поднял руку.

— Товарищи, вы прекрасно знаете, что все персональные дела прежде всего рассматриваются первичной партийной организацией. Не будем нарушать установленный порядок.

Брянцев продолжал ловить на себе изучающие взгляды и ничего не понимал, кроме того, что под него подвели торпеду. Но какую? И кто?

Когда счетная комиссия принялась подсчитывать голоса, а участники партийной конференции направлялись в зал смотреть кинофильм, Тулупов отыскал в фойе Брянцева и повел за собой. Они долго искали в коридорах Дворца культуры свободную комнату, но, как на грех, это оказалось не так-то просто. В студии изобразительного искусства шли занятия, из-за двери другой комнаты доносилось нестройное пение, в спортзале было шумно. Наконец-то обнаружили пустое служебное помещение, и Тулупов, заперев дверь, вручил Брянцеву таинственные фотографии.

— Для будущего семейного альбома, — пошутил мрачно.

Брянцев с удивлением принялся рассматривать фотографии. Он и Леля целуются у входа в Симферопольскую гостиницу. Он преподносит Леле гладиолусы в Ялтинском порту. Они в ресторане. Внизу ироническая фраза: «Директор шинного завода испытывает свои шины», с обратной стороны — прикрепленное скрепкой письмо. Пробежал глазами первые строчки. «Родной мой, единственный, произошли большие события…» Переметнул взгляд на конец письма. «У меня такое чувство, что нашла дело по сердцу. „Но стоит ли на время?“ — задашь ты законный вопрос. По-моему стоит, потому что неизвестно, сколько это время продлится. Мало ли какой очередной сюрприз приготовит нам судьба».