Владимир Попов – Разорванный круг (страница 54)
— Представь себе, Саша, если бы вдруг стали делать костюмы только одного размера. Одного на разнокалиберных людей, — стал пояснять он Кристичу свою мысль. — Смех. Как быть тогда мне, коротышу, в костюме на средний рост? А долговязому Приданцеву? Никто до такой глупости не додумался. Так почему никто не додумался до такой умности, как выпускать станки хотя бы двух размеров. Чтобы и длинный над ним спину не гнул, и низкорослый на цыпочках не вытягивался.
Не было на заводе человека, у которого исчезновение Кристича отнимало так много душевных сил, как у Димы Ивановского. Каждый день, предварительно наведя справки у секретаря Брянцева о результатах поисков, Дима заходил к жене Кристича Янине и подолгу просиживал у нее, стараясь отвлечь от мучительных мыслей.
Вот и сегодня, отработав смену, он с тягостным чувством отправился к ней убеждать в том, чему сам не верил. Сердце его тоскливо сжималось от одного только предположения, что вдруг Янина получила сообщение о смерти мужа и не находит сил сообщить друзьям.
Войдя в коридор большой коммунальной квартиры, постучал в дверь справа.
— Да, да, — услышал голос Янины, голос, показавшийся умиротворенным.
Вошел — и обомлел. Саша Кристич, исхудавший, почерневший, как головешка, сидел за столом и пил чай из своей любимой пол-литровой фаянсовой чашки.
И как это бывает зачастую, когда человек, причинивший уйму беспокойства, вдруг появляется живой и невредимый, Дима вместе с радостью испытал раздражение.
— Где же это тебя черти носили, будь ты трижды неладен! — сгоряча напустился он, хотя минуту назад мог броситься на шею первому встречному, кто сообщил бы о благополучном возвращении Саши.
— Нечего сказать, хорошо друга встречаешь… — шутливо попрекнул Саша.
Дима обессиленно опустился на стул.
— Дать бы тебе по морде, да жалко — полморды всего осталось. В зеркале видел себя? Щеки запали, подбородок клином. Болел, что ли?
— Ладно уж… — засмущался Саша. — Ни в чем я не виноват. Не знал, что стряслось, в Ашхабаде был.
— В Ашхабаде? При чем тут Ашхабад? Авария почему произошла?
Загадочная авария волновала многих на заводе, всех тех, кто дорожил его честью, для кого исследовательская работа стала призванием в жизни.
— Думаю, шины тут ни при чем, хотя ничем этого подтвердить не могу, — ответил Саша. — Исчезли они. Как в воду канули.
— Тогда что, если не шины?..
Лицо Саши опечалилось, стало сиротски-трогательным. Очень уж тяжело воспринял он трагическую смерть Апушкина, язык ворочался с трудом, да и не хотелось почему-то вдаваться в область предположений, чтобы не возвести на человека напраслину.
— Да не выматывай ты душу, христа ради! — чуть ли не взвыл Дима.
— По всей видимости, заснул шофер. На него жара несносная тяжело действовала, бывало, с трудом с дремотой боролся даже после нормального отсыпа. От этой поездки он всеми силами отбояривался, — может, чувствовал, бывает такое, что не следовало бы ему отправляться в такую даль, — но прямо сказать — не поеду — не посмел: дисциплина для него, танкиста на войне, превыше всего была. Пока я с ним ездил — все сходило как нельзя лучше. Балачками отвлекал, за баранкой частенько сидел, режим держал строгий. А без меня… — В глазах Саши появилась хмурая застень. — Эх, мужик был… Настоящий, надежный. А семьянин! А отец!.. С какой нежностью Феликса и Демьяшку своих вспоминал!
— Но ты-то где запропастился?
— Я же сказал — в Ашхабаде был. Узнали мы в гараже, где базировались, что на ашхабадской автобазе накрылись наши шины — отслоение протектора, и Апушкин, ну, шофер запаниковал: на чем ездим? Еще в кювет сыграем. А у меня какие мысли завертелись? Горим со своим ИРИСом. Ну и махнул в Ашхабад для выяснения. Три дня ушло, пока шины вырвал. Не дают — и все, гарантию требуют на замену. А потом началось хождение по мукам с отправкой. У нас же что ни город, то норов, что ни республика, то свои порядки, подчас несуразные. Сунулся в аэропорт — не берут — чье-то местное распоряжение, на вокзал — говорят, багажом с собой можно, а товаробагажом — нет. Три дня убил, пока уговорил большой скоростью отправить. И сразу в Ташкент. А там меня как мешком из-за угла…
— Но ты хоть выяснил, что с ашхабадскими покрышками?
— Выясним, когда распотрошат. Думаю, скорее всего, какая-то сволочь схалтурила. Попался длинный протектор, ну и присобачил ударами молотка. А волнишка осталась, под ней, естественно, пузырь воздушный образовался. Покатилась шина — покатился и пузырь.
— И отодрал протектор, как клин, — продолжил вполне допустимую версию Дима.
— В точности этого диагноза, естественно, я не уверен. Был бы уверен — сразу телеграмму отбил бы.
Допив остывший чай, Саша торопливо оделся — надо было идти на завод отчитаться перед директором.
Появление у Брянцева имело для Кристича неожиданные последствия: директор отобрал у него пропуск, и «воскресшего из мертвых» неделю не пускали на завод, чтобы отдохнул и отоспался. Только на восьмой день перешагнул Саша порог проходной.
За два месяца его отсутствия на территории завода произошли кое-какие изменения. Небольшого домика, где помещался институт рабочих-исследователей, не было и в помине, на этом месте рыли котлован. Давно поговаривали на заводе о том, что институту предоставят две просторные комнаты в новом корпусе, туда же вроде должны были перевести и лабораторию, но в это верилось и не верилось: слишком часто переселялись отделы в новые здания и почему-то всегда получалось, что отделу, занимавшему одну маленькую комнату, оказывалось потом тесно в трех больших, он начинал отвоевывать у других жизненное пространство, все распределение нарушалось, и институт, как необязательное приложение к заводу, по-прежнему ютился в старом помещении.
Кристич повернул направо, где высилось отстроенное четырехэтажное здание с чисто вымытыми стеклами — свидетельство того, что оно уже заселено. Прошелся по коридору, читая трафареты на дверях: «Лаборатория истирания», «Динамические испытания», «Пластоэластические испытания», «Полярограф».
Вот, наконец, за конструкторским бюро новых шин — ИРИ. Но о том, что институт помещался в этой комнате, догадался раньше, чем увидел трафарет, — даже через плотно закрытую дверь пробивался гул голосов, перекрываемый визгливым тенорком Целина.
В огромной светлой широкооконной комнате было человек тридцать. Все знакомые, все свои, наиболее активные ребята, на которых держался институт.
Саша ожидал восторженной встречи — как-никак считался пропавшим без вести, но все уже знали, что он благополучно вернулся, и удивления не выказали. Закивали, заулыбались и тотчас забыли о нем.
У окна, облокотившись на подоконник, сидел Приданцев. Обычно самоуверенный, заносчивый, что характерно для людей, ничего за душой не имеющих, но тщащихся утвердить свою значимость, Приданцев на сей раз выглядел пришибленным. Четыре злополучные шины, распотрошенные вдоль и поперек, как это делают при самом пристрастном исследовании, красовались на стенде, и над ними висел плакат: «Позор бракоделу Приданцеву!»
— В результате этой подлости, — что было мочи кричал Целин, — именно подлости, иными словами поступок Приданцева не назовешь, чуть было не рухнула работа, которую мы вели три года! Подумать только! Сотрудники НИИРИКа утверждали, что введение большого количества восков будет вызывать отслоение протектора — и нате вам — в Ашхабаде действительно отслоились протекторы! Попробовали бы мы доказать, если бы не установили причину, что воска тут ни при чем, что виной всему пренебрежение к своему делу, халатность, наплевизм!..
Целин задохнулся от гнева, и Приданцев воспользовался паузой.
— А вы попробуйте постойте на моем месте! — стал защищаться он. — То дают протектор короче, чем надо, то длиннее. Так что, время зазря терять? А норма? А план? А заработок? У меня дети, их кормить надо!
— А у Ивановского что, другие условия? Так почему он делает качественные шины?! — продолжал крошить бракодела Целин. — Да потому, что для него качество превыше всего!
— Наплодит четверых — небось тоже перестанет о качестве думать! — все еще топорщился Приданцев.
Как ни элементарны доводы Приданцева насчет разномерности протекторов, все же они заставляют задуматься. Сборщикам и впрямь разномерность протекторов поперек горла стала. Очень уж тонкое дело — производство сей важнейшей детали. Отрезанная резина садится, сокращается в длине, и не всегда машинист шприц-машины может предусмотреть размер усадки. И как с этим злом ни боролись, устранить его не могли.
— Так что, значит, так и будем выпускать брак? — наседал Целин.
Ни звука в ответ.
— Что делать с разномерностью — над этим надо серьезно думать, — подал голос Саша Кристич, и все разом обернулись в его сторону. — А вот что делать с Приданцевым, по-моему, яснее ясного. Честно говоря, многие нарушают технологию, но не настолько грубо, предательски, я бы сказал, ибо знают, что за этим стоит человеческая жизнь, а может быть, даже много жизней. Выпускали бы мы галоши — еще куда ни шло. Раньше износились или позже — плохо, конечно, но потребитель как-нибудь переживет. А когда переполненный автобус идет под откос… Так вот я считаю, что Приданцева нужно от сборки отстранить и за версту не подпускать.