Владимир Попов – Разорванный круг (страница 5)

— Я бы поел чего-нибудь. На сытый желудок неприятности не так мрачно выглядят.

— Пойдем в кухню.

Алексей Алексеевич ел и рассказывал. Рассказывал подробно, не упуская даже малозначащих деталей, будто читал стенографическую запись. Впрочем, стенографическим такое изложение не назовешь, поскольку ни одна стенограмма не передает того, что думает человек во время разговора и как ведут себя остальные участники.

Леля слушала, не прерывая, но, когда он закончил свое пространное повествование, сказала жестко:

— Зря уступил, Алеша. Теперь повернуть колесо вспять будет очень трудно. Ты должен был предвидеть последствия и подготовить себя к упорному сопротивлению. Хлебников — опытный демагог и человек большой пробивной силы.

Алексея Алексеевича не удивили эти слова. Леля не отличалась чрезмерной снисходительностью, свойственной многим любящим женщинам. Он ценил в ней эту черту, считался с ее мнением и побаивался. Принимая серьезное решение, обычно думал, как расценивала бы его действия Леля и как поступила бы сама.

Посмотрел на нее, любуясь. Пухлая, чуть вздернутая верхняя губа, придававшая задиристость всему лицу, редкая белокожесть, скульптурно завершенный овал подбородка, родниковой прозрачности глаза, в которые легко смотрится. И при таком женственном облике чисто мужское понимание обстановки, не говоря уже об удивительной проницательности.

— Сердишься? — насторожилась Леля.

— Что ты! Восхищаюсь и преклоняюсь, — растроганно ответил Алексей Алексеевич.

Подойдя к нему, Леля прижалась, трогательно и беззаботно, уткнув нос в распах рубахи.

— Что ж ты так? Принял, как должное, и успокоился? — Подставила губы. — Ну…

Алексей Алексеевич обхватил Лелю своими крепкими ручищами и, целуя куда попало, закружил по комнате. Поставив на пол, потеребил, как маленькой, кончик носа.

— Холодный, как у котят.

— У котят холодный нос — признак здоровья, а у человека…

— Наоборот? Враки это. Эх, Ленок, а ведь у нас все могло быть иначе, — с надрывом проговорил Алексей Алексеевич, — и не нужно было бы теперь ломать голову и метаться в поисках выхода. Да-а, есть все-таки нечто нам не подвластное, что ставит препоны замыслам…

— Препоны большей частью ставят себе сами люди.

Алексей Алексеевич пытливо взглянул на Лелю, стараясь вникнуть в смысл брошенной фразы. В их положении, сложном, запутанном, каждое, даже случайно оброненное слово несло в себе определенную нагрузку и могло быть истолковано превратно. Вот почему они каждый сам по себе стремились к тому, чтобы недомолвок и неясностей у них не было.

— Нет, нет, Леша! — испуганно замахала руками Леля. — Ты не так понял меня. Я ничего от тебя не требую и ни на что не сетую. — Увидев, что не рассеяла его сомнений, поспешно добавила: — Я же говорила тебе, что знала любовь в супружестве, а сейчас познаю, что такое любовь без супружества.

— Говорила, — упрямо отозвался Алексей Алексеевич. — Но это может и надоесть…

— Человек — существо противоречивое. Многое надоедает, и в то же время ко многому привыкает. Привыкла и я.

— Привычки бывают радостные, а бывают тягостные.

— Во всяком случае, пусть тебя в такие дни эта проблема не тревожит…

Алексей Алексеевич виновато опустил голову. «Такие дни» были всегда, когда он попадал в Москву. Просто так ездить сюда не приходилось. Вызывали либо на очередную накачку, либо на согласование планов, что неизбежно влекло за собой какие-либо осложнения. И всякий раз, когда он заговаривал с Лелей о том, как им быть, как перекраивать жизнь, она отмахивалась: «Потом, не в такие дни…»

Порой он даже думал, что Лелю устраивает ее положение, что переиначить, изменить сложившийся быт она не стремится. Такие мысли чаще всего одолевали его в бессонные ночи, когда терялся контроль над сознанием, когда стиралась грань между реальностью и воображением. Порой ему даже казалось, что у Лели есть еще кто-то, кто скрашивает существование, заполняет досуг, иначе… Не может она месяцами томиться в одиночестве, ждать от встречи до встречи. Были бы его поездки регламентированы — разлука переносилась бы легче, а так… То два раза в Москве в течение месяца, то за полгода ни одного, то прилетит на один день, именно на день, даже не на сутки, то задерживается на неделю. По аналогии невольно вспоминалась прочитанная когда-то исповедь одного политкаторжанина, просидевшего энное количество лет в Петропавловской крепости. Его не били, не истязали, только в разное время и на разные сроки закрывали наглухо ставни. На пятнадцать минут, на три часа, на сутки, а то и на двое. И вот эти неожиданные переходы от тьмы к свету, от света к тьме были самой нестерпимой пыткой, доводили до сумасшествия.

Как же выдерживает Леля эту пытку ожиданием? Он — мужчина, и то ему трудно. Да и по роду своей деятельности он почти не остается один, с утра до ночи находится среди людей, с утра до ночи занят мыслями о заводе. А Леля? Работает от звонка до звонка, свободного времени у нее с избытком. Разве что сын скрашивает существование. Но может ли сын заменить любимого человека?

Леля утешительно погладила Алексея Алексеевича по щеке.

— Не ломай голову. Ложись спать, Алеша. Поздно…

ГЛАВА 5

Распоряжение директора, переданное в самой категоричной форме, потрясло главного инженера, сравнительно недавно занявшего этот пост. Что и как скажет он рабочим? С начальником цеха разговор будет короткий: прикажет — и тот выполнит, тем более что Гапочка в поисках антистарителя прямого участия не принимал. Но попробуй объяснить всем остальным мотивы, побудившие Брянцева сдать позиции, если сам не мог понять их. Завтра исследователи валом к нему повалят, от них общими, ничего не значащими словами не отобьешься. И на кой черт приучил их директор входить в кабинет без доклада независимо от того, кто у него находится. Такой возможностью, что правда, то правда, они не злоупотребляют, но в экстренных случаях не только пользуются ею, но и бравируют этим. Бывало даже, что Брянцев прерывал беседу и с сотрудниками исполкома, чтобы выслушать желания, требования и соображения рабочих-исследователей.

Однажды в ожидании, пока директор разберется с резиносмесильщиками, у которых застопорилось исследование, битый час просидел у него управляющий отделением Госбанка.

Когда рабочие ушли, тот раздраженно сказал Брянцеву:

— Я бы тебе посоветовал эту… — он выразительно покрутил в воздухе пальцами, но так и не подобрал приемлемого ядовитого словца, — эту систему поломать. Я человек свой, перетерплю, но ведь руководители и повыше к тебе приезжают.

— Ничего, и они терпят, — осадил ортодокса Брянцев. — И представь себе, не то что возмущения не выказывают, даже с интересом слушают — ведь они с рабочим людом только мимоходом сталкиваются. Прошел в кои веки по цеху — здравствуй-прощай — и все общение. Ну, еще на собрании иногда послушают. А вот за одним столом с ними посидеть, за ходом их рассуждений проследить, горячности поучиться, деловитость позаимствовать… И почему это рабочий должен ждать, пока ты со мной разговор закончишь? Ты зарплату за это время получаешь, каждую минуту тебе копейка капает — и когда папиросу закуриваешь, и когда про похождения на последней рыбалке рассказываешь, а он безвозмездно исследования ведет. Понимаешь — без-воз-мездно! За спасибо, и то если не забудут сказать, время и силы тратит. Так уж изволь подождать его.

«Завтра работать не дадут, — с раздражением думал Бушуев. — От рабочих-исследователей отбоя не будет. Как им там удалось сломать Брянцева, вынудить его капитулировать?»

Набрал номер домашнего телефона Гапочки. «На заводе он», — отозвалась жена. Позвонил в кабинет — никакого ответа. Наконец-таки обнаружил в диспетчерской, передал распоряжение директора.

— Что-о-о? — раздался грозный рык Гапочки.

— То, что слышали!

— Я этого не слышал!

Гапочка повесил трубку, и больше дозвониться в диспетчерскую Бушуев не смог. «Ну и стервец! — подумал о нем зло. — Мало того, что сам трубку не берет, так еще и диспетчеру запретил».

Разъяренный Бушуев (а он, случалось, ярился по поводу и без повода — сказывалась фронтовая контузия) пулей помчался в цех.

Он не собирался сегодня в подготовительное отделение, а потому, уходя из дому, надел светлый, отнюдь не рабочий костюм, белоснежную рубашку, пестрый галстук. Можно было накинуть халат, но сгоряча забыл о том, точно так, как забыл и о том, что в подготовительном отделении всегда плавает в воздухе сажа.

Походил по цеху — Гапочка как сквозь землю провалился. Спросил одного, другого — руками разводят — вроде домой ушел. От нечего делать стал наблюдать за Салахетдиновым, который как раз загружал резиносмеситель, — задал натуральный каучук, следом искусственный, всыпал мешок сажи, потом… Взяв с нижней полки несколько брикетов антистарителя, положил рядом на стол. «Ага, значит, собирается в смесь кинуть».

Взбешенный Бушуев подскочил к рабочему:

— Ты знаешь, что антистаритель отменен?

— Ну, допустим, знаю.

— Так какого же черта!..

Рабочий уставил на Бушуева свои угольно-черные с косинкой глаза.

— Указание это неправильное, — спокойно ответствовал он с едва уловимым восточным акцентом. И внезапно взвился: — Выпускать качественно худшую резину я не буду, и никто не вправе толкать меня на это преступление!