Словно режут
брат брата на предательском пиру:
с горы катился бог и громовержец —
огромный и чудовищный Перун.
И люди плакали, закрыв лицо руками.
Стояли в страхе, белые как мел…
Но молнии над ними не сверкали.
Небесный гром над ними не гремел.
«В поле сыч сычет…»
В поле сыч сычет.
Мать дитя кличет.
Древо лист ронит.
А старик стонет.
Да воды просит.
На земле осень.
На земле вечер.
В небесах вечность.
Мать дитя кличет.
В поле сыч сычет.
«Я накликаю беду …»
Я наклкаю беду – и
упаду на север:
головою в лебеду,
а ногами в клевер.
Кровью землю орошу,
диким зверем взвою,
сердце в небо отпущу,
а любовь зарою.
Поднимусь средь бела дня
цветом иван-чая…
Что-то здорово меня
от ветров качает.
«Поклонюсь до земли…»
Поклонюсь до земли.
Помолюсь на восход.
Вы на запад пошли —
я пошёл на восток.
Будет речь простодушней,
и кровь горячей.
Будет сумка пастушья
на костлявом плече.
От села до села
не достану рукой.
И сухая стрела
пропоёт надо мной.
«Обжигаясь торопливо…»
Обжигаясь торопливо,
слёзы чёрные лила:
из кладбищенской крапивы
ты рубахи мне плела.
Из реки тянула тину.
Созывала вороньё.
На трёх водах кипятила
приворотное питьё.
Поднялась заря-полмя. ы
Разыгрался ветер-вой…
Проросла судьба полынью —
самой горькою травой.
«Зашумит под окном обнажённая ветвь …»
Зашумит под окном обнажённая ветвь —
стукнет в раму средь полночи чёрной.
Керосиновой лампы рассеянный свет
еле виден в окне закопчённом.
Эта ночь запрягла вороного коня
и впотьмах с улюлюканьем гонит. 
