Владимир Понизовский – Посты сменяются на рассвете (страница 54)
Опустил на стол конверт с маркой, на которой был изображен крокодил, — и нахлынуло. Поначалу не сказал даже Василию. Заказал в ателье-люкс новый костюм, купил модный галстук. Сын увидел его перед зеркалом, округлил глаза:
— Свататься надумал, отец? Седина в висок — бес в ребро? Позови на смотрины!
Он потрепал Василия за чуприну. А сам подумал: «Неужто бес?..»
Всего год, как вышел он в отставку. Возраст. Да к тому еще — старые раны. Словом, списали. Но приспособиться к пенсионному существованию не смог. Маялся от безделия, от неожиданной своей ненужности. Совсем было затосковал. К счастью, нашлось для него дело по душе.
Отмечали день рождения Никитки, внука. Пришел один из давних друзей. Заявился при параде, с золотыми шевронами на рукаве.
— Ты где теперь работаешь, Владимир?
— В Министерстве морского флота.
— Да вроде бы ты у меня в отряде был сухопутным минером?
— Был... — вздохнул Павлов. — А теперь, видишь, по кадровой части.
Лаптева и осенило:
— Постой-постой! Определи на какую-нибудь «посудину»! Хоть поваром!
— А что! — загорелся Павлов. — Почему поваром?.. Первым помощником капитана пойдешь? Это вроде комиссара. Нам отставные генералы на такую роль подходят! Заезжай на Кузнецкий, Андрей, обмозгуем.
Стал Лаптев первым помощником капитана на сухогрузе «Хосе Ибаррури». Первый помощник — это действительно как комиссар. В его ведении вся политическая и воспитательная работа в экипаже, его забота — бодрое настроение команды. Да разве не этим самым, только в иных, куда более сложных условиях доводилось Андрею Петровичу заниматься всю жизнь?..
Экипаж сухогруза был небольшим и, на удивление, юным. В возрасте оказался лишь боцман Храпченко. За глаза его называли Нахрапченко, однако тоном, противоположным смыслу, — с добром. Одессит Храпченко «ходил» по морям с двадцать девятого года, знал все порты мира и клялся, что в тех портах знают и его. Храпченко напомнил Лаптеву морского волка серба Божидара Радмиловича, отважного диверсанта его испанского саперного батальона.
Андрей Петрович побывал с «Хосе Ибаррури» уже и в Касабланке, и в Конакри, и в Ливерпуле. Теперь же, после ремонта, сухогруз готовился к рейсу на Кубу. Предстояло первое путешествие Лаптева морем через Атлантику.
Пароход должен был доставить на остров Свободы группу советских специалистов — механизаторов, зоотехников, агрономов, а также тракторы, автомобили, электродвигатели.
С нетерпением ждал Лаптев этого рейса. А тут и письмо: «Приезжай...» Неужто не обошла его судьба?..
В день отхода, когда добирался от гостиницы в порт, перед капотом такси плясала поземка: сквозь снежные заряды едва проглядывали клювы нахохлившихся кранов; от пирса, взламывая припай, выводил их на чистую воду Балтики ледокол. А миновав Ла-Манш и Бискайский залив, они вступили на путь Колумба, и Лаптев испытал чувство первооткрывателя, пусть и открывал эту морскую дорогу лишь для себя...
К полудню семнадцатых суток линия на штурманской карте уткнулась в Большой Антильский архипелаг.
Солнце слепило глаза. Катил валы океан. Но вот поднялись над водой желтые острова. Пальмы. Зеленая вода на отмелях. Мягкие изгибы береговой полосы, обозначенные тесьмой прибоя.
Чистый огненный диск начал опускаться в воду. И тут его рассекли узкие и темные полосы.
— Гавана, — сказал капитан.
Солнце ушло за щетину небоскребов, столпившихся по холмам. И над домами, невидимые раньше, засверкали огненные письмена.
Андрей Петрович поднес к глазам бинокль.
«Cuba territorio libre de América», «¡Patria o muerte!», «¡Venceremos!» — «Куба — свободная территория Америки», «Родина или смерть!», «Мы победим!».
Вот и прибыл на праздник!..
У него учащенно забилось сердце. Через час он сойдет на берег и отправится в незнакомый город искать дом по адресу, обозначенному на конверте с маркой-крокодилом. Смешно... На листке — крупным круглым почерком: «Приезжай...»
Христофора Колумба и большинство иных путешественников манила в дальние края жажда наживы или жажда приключений и открытий. Какая жажда влечет его? Что он собирается вдруг открыть для себя? Или просто хочет еще раз, на закате жизни, увидеть женщину — ту единственную, которую по-настоящему, без оговорок, любил? Да и чего уж там играть в прятки с самим собой — любит ее все эти годы, четверть века... Кто сказал: «Надежда — посох любви, отправляйся, вооружившись им»?..
Навстречу, из горловины бухты, помаргивая сигнальными огнями, уже подходил к сухогрузу лоцманский катер.
Буэнас ночес, Куба!
Здравствуй, Лена?..
2
Она бежала по Малекону. Волны бились о камень набережной; зеленые космы повисали над парапетом, норовили накрыть с головой. Воздух был наполнен грохотом и солон. Над заливом шарили лучи прожекторов.
Навстречу из темноты выплыло белое пятно. Девушка в белом платье шла, прижимаясь к солдату. Одна рука парня покоилась на ее плече, другая — на ложе пистолета-пулемета. Прибой осыпал их брызгами, как дождем, но они не обращали на это внимания.
Цокая подковами тяжелых ботинок, прошел патруль.
Скорей! Только бы застать! Ее ботинки стучали по камню. Она поскользнулась на покрытой водорослями плите, упала, проехалась по зеленой склизи. Поднялась. Брюки промокли, и саднило бедро. Синяк уж наверняка... Захромала. Снова побежала.
Вдоль набережной по влажному асфальту мчались автомобили. Они настигали и с шелестом уносились, мигая красными стон-огнями. Набережная широким полукольцом охватывала залив. Сейчас, ночью, это было полукольцо живого, мчащегося, рычащего огня — белого и красного.
Ей надо было перебежать автомобильную магистраль. Она остановилась. Когда-то, нет, еще совсем недавно город со стороны залива, даже далеко из океана, казался полыхающим костром, рассыпающим в ночном небе разноцветные искры. Это было великолепно!.. А сейчас — только лучи фар. Да вспыхивают и гаснут над домами, выходящими на набережную, письмена. Над зданием, еще не сбросившим крылатое колесо рекламы «Форда», загоралось красным огнем: «Родина или смерть!» Гас этот лозунг, и на его месте белым вспыхивало: «Мы победим!» Дальше, вдоль залива, светились слова: «Куба — первая свободная территория Америки», «Куба — территория Америки, свободная от неграмотности»... Она сощурила глаза. Буквы расплылись и превратились в снопы искр. Но все равно это не было тем вызывавшим восторг костром, который она столько раз видела прежде, когда подплывала ночью к городу.
Она подождала — и бросилась наперерез потоку машин. Заскрежетали тормоза, послышались ругательства. Она, не оборачиваясь, помахала рукой.
Теперь — прямо по набережной вверх. Улочка обступила густой зеленью, неярко мерцающими сквозь листву окнами. Океан приглушенно грохотал внизу. А здесь воздух был недвижим, не солон, а сладковат, настоян на сложном букете, как дорогие духи.
Вот и нужный дом. Давно не стрижены шпалеры лавра. Разрослись, потеряли строгую квадратную форму. Суставчатые кактусы предостерегающе подняли пальцы. Дом стоит на бетонных сваях. Внизу — гараж. Белые асимметричные плиты ступеней ведут к двери.
Она остановилась, прижала руки к гулко бьющемуся сердцу. Потом позвонила. Тишина... Она подождала, позвонила снова.
Дверь распахнулась рывком. Будто кто-то стоял за ней — ждал. В просвете появилось бледное лицо. «Застала!..»
— А, это ты, Бланка! Входи. Я так и думала, что ты придешь.
Следом за женщиной Бланка прошла через прихожую и несколько комнат в гардеробную. С удивлением огляделась:
— Поле битвы!
В гардеробной были распахнуты дверцы всех шкафов, выдвинуты ящики, по креслам, по столам разбросаны вещи.
— Ты так стучишь ботинками... Я решила: пришли. Впрочем, теперь все стучат ботинками. Чтобы заглушить страх.
Бланка смотрела на женщину, двигавшуюся среди нагромождения вещей, перебиравшую их, небрежно, даже как-то брезгливо, бросавшую их в чемоданы. Мерильда. Давняя-давняя ее подруга — с тех лет, как помнила себя. Сколько связано с ней!.. Все, что связывает с прошлым... Нет, и с будущим...
— Значит, уезжаешь?
— Наконец-то вырвала паспорт. Садись. Можешь сбросить это тряпье на пол.
Бланка присела на край стола. Бедро ныло. Брючина была еще влажной. Девушка закурила.
— Все-таки уезжаешь...
— С меня хватит. Хочешь баккарди? Кофе на кухне. А когда ты?
Бланка прислушалась. Даже сюда доносился через распахнутые окна шум океана. Защемило сердце: «Почему, почему я тоже должна вот так?..» Она глубоко затянулась. Выпустила дым:
— Наверное, никогда.
Мерильда с насмешкой посмотрела на нее:
— Конечно, гамаки под соснами, палатки в горах! Каждый день показывают по телевизору.
Она вспомнила: тропа уходит вверх. Трудно дышать. Камни сыплются из-под ботинок. Камни нужно поймать, чтобы они не поранили кого-то, идущего сзади. Она ловит камни из-под ног Хозефы. Ее камни ловит кто-то за ней.
— И как это выглядит со стороны?
— До зевоты скучно. Неужели ты тоже все это делала: вдалбливала в гуахиро[16] азбуку, стирала, лазала на пик Туркино?
— Да. — Бланка, прихрамывая, прошлась по комнате, остановилась у зеркальной створки шкафа, оглядела себя: высокие солдатские ботинки, широкие зеленые штаны с накладными карманами. Солдатский брезентовый пояс. Голубая блузка. Рыжие, коротко стриженные волосы. Чем не настоящий бригадист, рабочая девчонка из Реглы? Только глаза выдают... Нет в них неистовости и решимости. И уж очень много грусти... Она попыталась улыбнуться глазами. Получилась гримаса: глаза все равно смотрели устало и грустно.