Владимир Понизовский – Посты сменяются на рассвете (страница 29)

Увидели его, схватили, подволокли к костру.

Алексей наблюдал из-за ветвей, не зная, чем помочь другу. Вскоре Сергей вернулся:

— А, самогонщики! «Мы тебя не видели — ты нас не видел!..»

По полям уже убирали хлеба. Стрекотали молотилки. Даже картошку начинают копать... Речка. Заросшая контрольно-следовая полоса.

— Это те места, по которым мы отступали, — узнал Алексей. — Теперь не так далеко и до фронта.

В этом пути Сергей даже научился немного плавать — неширокие реки одолевали с ходу.

Как-то с вечера забрались на хуторе в сарай. Сено свежее, пахучее. Полевки шуршат. Думали пересидеть дождь, а разморило, заснули.

Алексей почувствовал, как кто-то вошел. С усилием открыл глаза. Рядом стояли немцы с бляхами фельджандармов.

— Руссиш? Партизанен?

Немцы бросились к ним, заломили руки. Так глупо попасться! За Белостоком — когда до своих рукой подать.

5

Они понимали: если гитлеровцы дознаются, что перед ними — советские офицеры, бежавшие из «офлага», замучают. Не здесь, так на плацу в Хаммельбурге. Поэтому, когда везли, когда держали ночь до допроса в камере жандармерии, продумали свои «истории», изменили имена и фамилии. «В армии не служили, были угнаны на работы после оккупации наших деревень. Ты — из Белоруссии, я — из-под Пскова, ты — слесарь, я — столяр. Где работали? А черт его знает. Везли в эшелонах. Бежали во время бомбежки, хотели вернуться по домам».

Понимали, что все это зыбко — лопнет при первой же проверке. К счастью, не проверяли. Может быть, выручил их вид, их бороды.

Избили. Заковали в наручники, сунули в теплушку и куда-то повезли. Как оказалось, в поселок под Нюрнбергом, на завод сельскохозяйственных машин.

Тот же концлагерь, только с рассвета дотемна — в цеху.

— Уж отсюда-то мы уйдем, Алеха.

И они снова ушли. Но лишь через несколько месяцев, следующей весной. На этот раз, правда, хорошенько подготовились. По щепоти запасали соль — в прошлом побеге пришлось рыскать по хлевам, добывать соль-лизунец в кормушках скотины; Сергей смастерил самодельный компас — обточил стрелку, в центре просверлил дырку, вставил медный гвоздик, один конец стрелки намагнитил; припрятали ножницы для резки железа — пригодится, чтобы рассечь колючую проволоку; один из рабочих, поляк, принес нюхательный табак — чтобы насыпать по следу, тогда собаки не возьмут его; раздобыли и карту. Теперь уже плутать не будут. Направление — строго на восток, в Шумавские леса, в Чехию.

Бежали в конце апреля. В день рождения Гитлера охрана перепилась. Опять ползли по воде, по водоотводным канавам, потом ночами пробирались по перелескам.

И опять все складывалось на удивление удачно: двести пятьдесят километров по Германии без единого ЧП, хотя, осмелев, забирались ночами и в клуни, и даже на кухни. Увидели каменные пограничные столбы с высеченными на них львами, заросшие крапивой амбразуры дота...

Первая встреча:

— Я есть чех. Я есть ваш друг!

Теперь слово «русские» — такое опасное, произнеси его в Германии, — стало как бы паролем.

— Мы — русские! Мы — советские солдаты, бежали из лагеря!

Принимают как родных. Усаживают на лучшее место за столом. Созывают знакомых: «У нас русские!» Удивительно. Радостно до слез.

Теперь они стрижены, бриты. Одеты во все дареное.

— Держитесь смело! Чехи не тронут. У нас и полицейский скажет: «Я русского не вижу!»

Так пересекли всю страну и снова приблизились к границе Польши. Последний из встреченных чехов напутствовал: «Желаю скорей встретить своих!»

Вступили под зеленые своды пущи. Казалось, леса, перелески простираются до бесконечности — безлюдные, гостеприимные. Переночевали на ветвях, на зорьке даже побрились над лужей, отражавшей и их умиротворенные, округлившиеся физиономии, и спокойно бегущие по сини облака. Неужели удача так быстро притупляет чувство опасности? Или самой человеческой природе свойственно выключать из повседневности память о недавнем и мерять уже все сегодняшним? Непростительное легкомыслие или необходимость разрядки после месяцев, проведенных в аду?

— Знаешь, у меня такое чувство, что в пуще мы обязательно встретим партизан, — сказал Сергей.

От купы деревьев, в которой они укрывались, лежала приветливая поляна. По опушке они стали обходить ее. Раннее, только поднявшееся солнце било прямо в глаза. Оттуда, от солнца, их окликнули:

— Панове, ходьте до мене!

Сергей прикрыл глаза ладонью от солнца. Силуэт человека. А тот снова:

— Цо панове чекают? Ходьте, не лякайтесь! Швыдче!

Он подумал: партизан!..

— Пошли, Алеха!

Уже подходя, увидели: фигура в немецкой накидке, в руке пистолет. Хотели повернуть назад. А из-за кустов, с двух сторон, поднимаются солдаты в касках, со «шмайсерами» в руках.

— Хенде хох!

Повалили. Обыскали. Нашли карту. Стрелку-компас. Обрезали пуговицы на брюках, погнали под наведенными пистолетами. Неподалеку, в перелеске у дороги, — машины, еще солдаты. Наверное, прочесывают лес. Так глупо попались...

Первый допрос:

— Кто? Откуда? Куда шли? Зачем карта, компас? У кого останавливались в дороге? Кто в последний раз давал хлеб? Кто и где?

Это были наторевшие в своем ремесле гестаповцы. Алексея и Сергея посадили по разным камерам. «Только бы не запутался Алеха...» «Что отвечает Серега?..» Не сговариваясь, и один и другой поняли: лучше ничего не говорить. Иначе может всплыть и «офлаг».

В камере с Сергеем лежал умирающий от ран старший лейтенант — танкист, тоже беглый. Он не таился, дни были сочтены. Сергей скупо поведал, как попались.

— Эх, взяли чуть бы северней... Там наши...

На допросах били резиновыми, со вставленным стальным стержнем шлангами. Выводили к стене — будто на расстрел.

Переводчик:

— Господин офицер говорит, что тебе от пули смерть слишком легкая.

Слухами тюрьма полнится. Уже знали, что отсюда лишь два пути. Один — в Пески. Это на расстрел. Другой — в концентрационный лагерь Майданек.

Ночью в камере зачитали по списку: умирающего танкиста — в Пески. Сергея — в Майданек.

В черном — ни зги не видно — автобусе по кашлю узнал Алексея. Снова вместе.

Задняя дверца распахивается прямо в вагон-пульман.

Привезли. В огромном и пустом помещении приказали раздеться догола. Нагишом, с бирками на шее перегнали в другое помещение. Стрижка наголо. Баня. На выходе — полосатая одежда. Им, беглецам, на робу, на спину, — еще и красный треугольник углом вниз, а в центре буква «R» — русский.

И гуськом, бегом — «шнеллер! шнеллер!» — в просторный двор, разгороженный колючей проволокой на зоны, разграфленный рядами деревянных бараков. На дальнем его краю поднимаются в небо зловещие квадратные трубы.

Они уже знали, ч т о  это такое — Майданек.

6

Кварталы бараков. «Поля»-зоны — как микрорайоны, а сам лагерь равен по территории большому городу. Сколько в нем населения: сотни тысяч, миллионы?.. И во всем этом огромном городе только две категории «жителей»: обреченные на смерть и убийцы.

Обречены на смерть даже дети, которым уж ничто нельзя поставить в вину. С шестилетнего возраста эти смертники содержатся отдельно от своих матерей, в особой зоне. Глядеть на них больней всего. Маленькие скелетики с огромными глазами. Но все равно играют в свои, хоть и тихие игры, свертывают из тряпья куклы...

Нет, есть и третья категория «жителей»: огромные, натасканные на людей, умело сдирающие клыками и когтями кожу с плечей до пояса или одним захватом перегрызающие горло собаки — тоже целая зона-псарня на южной окраине города. Круглые сутки доносится оттуда яростный лай.

Когда ветер дует с запада, весь лагерь окутывается клубами черного и вонючего маслянистого дыма, исторгаемого из труб крематориев.

Дымом душит размеренный, вроде бы беспристрастный, деловитый ритм машины, перемалывающей людей в трупы, в мыло, в костную муку, в удобрения, в кожи для поделок... Чудовищно? Нет, машина... Все регламентировано, вычерчено в графики, педантично подсчитано. Конвейер по переработке сырья. «Поля»-зоны — как карьеры, где добывают это сырье, или поля, где по плану севооборота жнут урожай... Первое «поле» — женщины; второе, третье, четвертое — мужчины; затем «поле» — команды крематория. В эту команду набор добровольный. Лучше и обращение, и корм. Но никаких иллюзий. Три месяца добровольцы топят печи крематориев и впускают в камеры смертоносный газ, волокут на смерть заключенных из других зон или разгружают безоконные автобусы, доставляющие от железнодорожной ветки, прямо из вагонов, новые партии арестованных. Точно рассчитано: за время, пока автобус едет от вагона до крематория, в кузове, куда введены выхлопные трубы, все будут удушены. Три месяца. Ровно через три месяца, по графику, день в день, очередная команда добровольцев загонит «отработавшую» свой срок партию в камеры печей. Представить себе душевное состояние смертников, будто хронометром отсчитывающих приближение конца? Душевное состояние? Психология? Мысли, чувства, боль, муки? Эти категории вычеркнуты из обихода. Смертники. Убийцы. Собаки. План по переработке сырья.

О том, что это не загоны для скота и не поля злаков, свидетельствуют лишь меры охраны. Тоже все педантично, рационально, безукоризненно. Один ряд проволоки. Через пять метров — еще один, с пропущенным по определенной схеме током высокого напряжения. Вспаханная полоса — едва ли не в полкилометра. И снова ряды проволоки под током. Через каждые сто метров — вышки с охраной, с пулеметами. От вышки до вышки просматривается пространство визуально — расстояние всего в два телеграфных столба. Ночью еще светлей, чем днем, — мощные прожекторы. Но все равно между вышками ритмично кружат по кольцу патрули с черными собаками.