Владимир Понизовский – Обелиск на меридиане (страница 50)

Генерал полюбопытствовал также, где воевал Путко в мировую и гражданскую войны. Мировую Антон провел на батарее на Юго-Западном фронте, у Брусилова, и на Северном, у генерала Рузского. Что же касается гражданской, он назвал Дон, Кубань, Екатеринодар и Каховку, умолчав лишь, что действовал на этих направлениях как раз против деникинских войск. И с полным чистосердечием признался, что ныне не принадлежит ни к одному из великокняжеских кланов.

— Почему?

— Кирилловцы и николаевцы действуют не в истинно русских национальных интересах, а по указке держав, — ответил Путко. Такое решительное высказывание тоже пришлось по душе генералу. — А теперь я решил оставить Париж и искать применения своим устремлениям в Китае, — добавил гость.

— На Дальнем Востоке? — оживился Деникин. — Полагаете, что там дела обстоят иначе? Смею вас уверить: без участия народа любая борьба обречена. Неопровержимое свидетельство моей правоты — наше недавнее прошлое. — Он снова зорко глянул поверх очков: — В годы великой смуты моя армия боролась против народа, и в этом основная причина нашей с вами неудачи, теперь я понимаю. И опасаюсь, что события, назревающие на Дальнем Востоке, могут снова ввергнуть русское зарубежное воинство в бесславную и гиблую авантюру.

Теперь уже Антон, немало удивленный словами бывшего белогвардейского главкома, в свою очередь полюбопытствовал:

— Почему вы так думаете?

— Мое твердое убеждение: русское воинство не может принимать участия в рядах тех, кто поднимается для расчленения России. Оно должно также беречь свою кровь, не ввязываясь в чужие распри.

— Нельзя же понимать, что вы теперь — сторонник прекращения борьбы с большевиками и возвращения в Каноссу?

— Естественно. Я первый призвал бы русское воинство во всякую коалицию, имеющую целью освобождение России от большевиков.

— Не понимаю, — пожал плечами Путко. — Разве возможна для войны против нынешней, красной России какая-либо коалиция, которая не ставила бы своей целью ее расчленение? Ради чего пойдут те же англичане или японцы на войну, как не с целью оторвать для себя кусок, да побольше?

— В том-то и дело, что иначе не пойдут… — согласился Деникин. — Если бы под давлением мировых событий или в предчувствии новых страшных столкновений изменилось отношение держав к Советам… Если бы нашлась держава, имеющая желание и возможность взять на себя тяготу разрешения русского вопроса в соответствии с интересами России, тогда и только тогда наше участие в таком выступлении было бы не авантюрой, не пособничеством в расхищении отечества, а святым делом.

— Если бы!.. — не скрыл раздражения Антон.

Зловредный старик!.. Сидит в своем шлафроке в парижском доме, пережевывает вместе со своими поражениями и историю, а заодно выискивает варианты, при которых «святому воинству» все же можно было бы выступить против родной страны на стороне ее заклятых врагов!.. Ишь, какая девица! Хочет и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Интересно знать, мучают ли старика ночами, наяву или хоть во сне видения России, опустошенной его христолюбцами?.. Еще в Москве, готовясь к встрече, Путко просмотрел сочинения Деникина. На одной странице он нашел любопытное признание бывшего главнокомандующего: белая армия собирала-де кроме идейных врагов большевизма и профессионалов войны, искавших применения своему ремеслу, также и явных бандитов, которые шли, чтобы разбойничать и грабить. Запомнилось: «У многих слагалась особая психология, создававшая двойную мораль — одну в отношении своих, другую — к чужим». Очень удобно: среди «своих» не укради, не убий, а с «чужими» все дозволено; грабить, вешать, насиловать. Тысячелетняя психология «избранных». И сам генерал, как видно, придерживается принципа двух моралей.

Какое Антону дело до этого? Пытаясь использовать Деникина для успешного выполнения задания, он не испытывает ни малейших угрызений совести: пусть хоть так послужит недобитый генерал благому делу. Выслушивая словоизлияния мемуариста, храня молчание вместо того, чтобы возражать, он как бы соглашается с его взглядами. Но он пришел сюда не для того, чтобы агитировать генерала за Советскую власть…

Однако разговор, неожиданно повернувший в новое русло, показал, что он поторопился с выводами.

— Вы, Антон Владимирович, конечно, наслышаны о новомодных теориях «клочков земли» и «буферов»? Батько Левицкий, преемник Петлюры, готов отдать Украину под протекторат Польши; атаман Богаевский — образовать «Казакию»; кавказцы — отъединить от России «клочок» по Кубань; сибирские сепаратисты — превратить в «буфер» все владения за Уралом… А там уже и дальневосточный «клочок»… Кому? Японцам? Китайцам?.. Даже если бы возможны были осуществления сих мечтаний и даже если бы привели они к ослаблению власти большевиков, что сталось бы с Россиею, отрезанной от морей и житниц, окруженной враждебными образованиями, отброшенной вспять на много столетий?.. Теория «клочков земли» пагубна! И я решительно считаю и твердо на том стою, что в случае вторжения иностранной державы в пределы России с целью захвата русской территории, участие наше на стороне ея недопустимо. Вы разделяете мое мнение?

— Безусловно.

— К сожалению, и в этом трагизм нашего положения, для нас невозможна и защита отечества прямым участием в действиях той армии, которая ныне именуется Красной…

Путко с удивлением воззрился на Деникина. Чего-чего, а такого признания от бывшего белогвардейского главковерха он не ожидал. Не хватало еще представить Антона Ивановича в буденовке!.. Нет, не так он однозначен, многое перевернули в его голове минувшие годы.

Между тем Деникин поворошил бумаги на столе и продолжал:

— Ведомы ли вам, подполковник, устремления апостолов китайского национал-социализма? Известны ли вам их планы постройки железнодорожных линий, призванных прорезать нынешние дикие просторы пустыни и направленных к Великому Сибирскому пути — на Хайлар, Читу, Кяхту, Минусинск, Бийск и в русский Туркестан? С целью двинуть по ним сотни миллионов переселенцев? Пока все это — призраки, устрашающие драконы на желтых знаменах. Но они — показатели умонастроений новой китайской элиты. И уже не призраки — те людские волны, которые текут и текут с дальнего юга на север Маньчжурии, грозя затопить беззащитный Амурский край и отрезать Россию от океана. — Он упер руки в скрипучие подлокотники кресла: — По-человечески мне вполне понятны ваши чувства, как и чувства иных соотечественников, заброшенных судьбою в эмиграцию. Теперь, когда открываются перспективы активного действия… Но заклинаю вас: интересы китайцев, как и японцев и иных — чужды российским! Поэтому надо беречь русскую кровь. Припадание к стопам новых азиатских правителей, чему примерами действия генералов Нечаева, Макаренко, Меркулова да и моего соратника Дитерихса и иных при всех доказательствах, находящих сочувствие или неосуждение в известных парижских кругах эмиграции, говорит о чем угодно, но только не о русском достоинстве и интересах России. За рубежами русской земли стучат уже заступами могильщики и скалят зубы шакалы, в ожидании ея кончины… Хочу верить, что не дождутся. Вы, милостивый государь, готовы разделить мои взгляды и мое беспокойство?

— Вполне, Антон Иванович.

Деникин удовлетворенно кивнул. Поправил на носу съехавшее пенсне.

— Значит, в Китай направляете стопы? В свое время, в начале века, я служил в тех краях, в Заамурском округе, в Маньчжурии. Суровая была служба. Края суровые. Не страшат?

— Вы же там служили.

— Я-то? Да вы — барон, как сообщил мне дражайший профессор.

Путко уловил в тоне генерала насмешку. Подумал: из-за Врангеля недолюбливает всех баронов.

— Какой я барон? По отчиму разве… Да ведь и вы — не черной кости.

— А вот и ошибаетесь! — мелко хохотнул генерал. — Отец мой до тридцати годков крепостным крестьянином был, затем сдал его помещик в рекруты…

— Не может быть! — искренне удивился Путко. Ему представлялось, что Деникин — из старинного дворянского рода, и само происхождение предопределило его продвижение по служебной лестнице к вершинам российской военной иерархии: в царской армии он дослужился до генерал-лейтенанта, командующего фронтом в мировую войну. Как же так — выходец из народа, а не пошел с народом после революции, подобно генералам Брусилову, Мартынову, Бонч-Бруевичу, Ольдерогге, — наоборот, стал одним из злейших ее врагов?.. Как просто предопределить судьбу человека по его анкете и как непросто выстраивает человеческие судьбы жизнь…

— Как же вы поднялись до генерала, Антон Иванович? — позволил он себе полюбопытствовать.

— Отец после двух десятков лет солдатской службы — а в николаевские времена служба была тяжела! — добился чина прапорщика, в отставку же вышел майором. Да вскоре умер, остались мы на двадцать пять рубликов его пенсии. Нищета. Работа на хлеб, безотрадность. Потом — вольноопределяющимся на солдатский котел. Офицерство. Академия. Рота. Батальон. Полк. Боевая работа… С русской армией неразрывно связана вся моя жизнь… Но я не барон, нет. — Деникин снова поправил пенсне: — Глубокоуважаемый Павел Николаевич, ходатайствуя за вас, просил о письме… о письмах моим сослуживцам и единоверцам, так сказать. Я готов выполнить просьбу профессора и оказать услугу вам, тезка, коль сие надобно. — Он, как и в начале беседы, пристально посмотрел на посетителя: — Однако при одном непременном условии, подтвержденном словом офицера: вы сами не примете участия в действиях, противных интересам России, и полной мерой своих сил попытаетесь воспрепятствовать оным действиям наших с вами соотечественников.