Владимир Понизовский – Обелиск на меридиане (страница 5)
Он замолчал.
— Ах ты, мой миленькой! Такой мне гостинец! Иди сюда, мой забавочка! Иди!.. О-о!.. Медведь какой!..
Она всхлипнула. Потом тихо засмеялась:
— О, какой ты настырной!.. Вот и обвенчал нас сноп жита…
Толкая его, сонного, мягкими локтями, начала одеваться. Снова тихо рассмеялась:
— Рубашку наизнанку надела!.. — Жарко ткнулась губами в его щеку: — Пора… Маманя хватится. У нас сени ужас какие скрыпучие.
Соскользнула с полатей. За ней зашуршало ссыпающееся жито.
— Огонь оставим. Ты чего лежишь-разлеживаешься? Вставай, прислони к дверце полешко, чтобы угли не выпали. А в воскресенье присылай сватов, слышь?..
Глава пятая
В уик-энд Антон Путко отправился на своем «дофине» в Суассон, городок неподалеку от Парижа. Поводом для поездки послужило опубликованное в рубриках светской хроники эмигрантских газет сообщение, что во Францию из Германии соизволил пожаловать великий князь Кирилл Владимирович. Эмиграцию новость взбудоражила, поскольку Кирилл, выступая соперником великого князя Николая Николаевича, предъявлял свои права не только на роль белого вождя, но и на царскую корону.
Попытки объединения русских эмигрантов, «в рассеянии сущих», предпринимались едва ли не сразу после крымской эвакуации. Уже в Константинополе барон Врангель собрал «Русский совет». В нем оказались и генералы, и бывшие министры, и земцы; лидер «черной сотни» сенатор Шульгин и некогда большевик, а затем рьяный антиленинец Алексинский, бывший председатель Государственной думы Гучков и украинский «самостийник» батько Левицкий, правая рука Петлюры… Столь пестрый состав предопределил недолговечность первого «Русского совета». За тем последовали «Русский комитет» под председательством архиепископа Анастасия в том же Константинополе, «Национальный комитет» в Париже, иные образования, но ничего не получалось: каждая группа хотела утвердить свою верховную власть, выдвинуть своего вождя, урвать из скудных эмигрантских касс и «фондов» побольше только для себя. Так продолжалось, пока за сплочение белой эмиграции не взялся «Российский торгово-промышленный союз» во главе с Рябушинским, Нобелем, Лианозовым. В отличие от высочеств, сиятельств и превосходительств, чьи титулы остались лишь тенью былого могущества, эти тузы торговли и промышленности, люди точного расчета, заблаговременно разместили капиталы в Европе и за океанами, загодя срастили золотые рубли с франками, марками, фунтами, долларами и безбедно пережили лихолетье войн и революций. Теперь в иных краях имели они банки и магазины, заводы и фабрики, на вывесках коих значились их фамилии. С прежним российским размахом кутили в ресторанах, а свободные от забот дни проводили на Лазурном берегу, в благословенном Карлсбаде, в ускоряющем ток крови Монте-Карло… И как во все времена, не выставляя на заглавные листы событий свои имена, они-то и решали, каким быть грядущему.
Теперь, собравшись в парижском зале «Конференции производства, порядка и мира», они судили-рядили, кого поставить вождем. Не генерала — на любом из них лежал несчастливый знак поражения в гражданской войне; но и не политического деятеля — каждый был запятнан участием в партийных кознях, интригах, сопричастен бесславному правлению предреволюционных лет. Вождем должен стать кто-то из отпрысков царствовавшей династии. Ибо во все времена, как свидетельствовала история, когда на смену республике возвращалась монархия, на трон сажали представителя прежде царствовавшего дома. Так было в Австрии, куда снова вернулись Габсбурги; в Англии, где после Кромвеля корону вручили Стюартам, в Испании и Франции — Бурбонам. Так должно произойти и в России: трехсотлетнюю династию продолжит Романов. Но кто именно?.. Всего уцелело восемнадцать принцев и принцесс царской крови. Больше женщин, они в счет не шли. Мужчины? Великий князь Андрей Владимирович держал игорный дом в Лондоне, тем опорочил свое имя, да к тому же недавно обанкротился. Дмитрий Павлович, участник убийства Распутина, политики чурался, был занят поисками богатой невесты, предпочтительно дочери американского миллиардера. И так — на кого ни обрати взгляд. Найти самозванца? В наш-то век, век репортеров и фотокорреспондентов…
Вскоре после совещания денежных тузов съехались на зарубежный съезд, тоже в Париж, четыре сотни делегатов из эмигрантских колоний тридцати стран. Путко удостоился гостевой карточки на съезд. И услышал, как генерал Краснов, распушив лихие усы и обведя острым взглядом зал, провозгласил: «Уполномочен всеми казачьими атаманами во всеуслышание заявить, что мы боролись и будем бороться за утверждение в России неограниченной монархии с царем из дома Романовых во главе! Единодушным вождем нашим, символом великого прошлого и светлого будущего, перед именем чьим смолкнут споры, улягутся распри, сгладятся трения, да будет великий князь Николай Николаевич!..» Слова его заглушил шквал рукоплесканий.
В том шквале потонула истина. Великого князя Николая Николаевича штаб и обер-офицерство знало: старейший из членов династии, дядька последнего самодержца, до мировой войны выделявшийся среди других представителей дома Романовых лишь саженным ростом и пристрастием к псовой охоте, с началом войны назначенный главнокомандующим российской армией, талантов стратега отнюдь не проявил, а в революцию благополучно перебрался в Париж. Но на съезде никто об этом не вспомнил. Нужно имя — и имя названо.
Императорское высочество в съезде не участвовал. Однако по завершении его великий князь соблаговолил принять депутацию в своем дворце в Шуаньи и согласился возложить на себя историческое бремя.
Антон Путко на аудиенцию к новому монарху, конечно, не попал. Но в эмигрантской среде уже на следующий день стало известно, что Николай Николаевич приступил к образованию правительства, назначению министров, советников, генерал-губернаторов по управлению эмиграцией, с тем чтобы в будущем они стали и генерал-губернаторами в освобожденном от большевиков отечестве.
Все шло, как было спланировано. Как вдруг из-за кулис ворвался на сцену Кирилл. Тоже великий князь. Тоже Романов, племянник Николая Николаевича, до того тихо-мирно обретавшийся в городке Кобурге, в Германии, и теперь пожаловавший во Францию. В пику своему дядьке он провозгласил себя «блюстителем российского престола», а затем и «Кириллом Первым, императором всероссийским». И даже начал издавать собственный официоз, газету «Вера и верность», фразеологией напоминавшую листки «Союза русского народа». Редактировал газету Александр Столыпин, сотрудник черносотенных органов печати, брат бывшего премьер-министра России. В «Вере и верности» Кирилл опубликовал декларацию, в коей объявил «всем нашим верноподданным как в пределах, так и за пределами России, что Мы решили осуществить возрождение и новое строительство России, ежели Всемогущий Господь дозволит претворить в жизнь Наш священный долг…»
Новоявленный «Кирилл Первый» для многих был фигурой загадочной, отчасти даже романтической, что привлекало к нему интерес прежде всего молодого офицерства. Тому способствовали некоторые моменты его биографии. Еще во время русско-японской войны, весной четвертого года, когда на рейде Порт-Артура броненосец «Петропавловск» под флагом командующего эскадрой адмирала Макарова подорвался на японской мине и почти весь экипаж погиб, в горстке спасшихся моряков оказался единственный офицер — именно он, Кирилл, сын великого князя Владимира, внук Александра II и двоюродный брат Николая II. Вскоре после той «купели» Кирилл был назначен командиром крейсера «Олег». Все сулило ему блистательную карьеру. Но, гостя у кузины Виктории, жены великого герцога Гессенского, бравый морской офицер соблазнил ее — кузина оставила герцога и вступила в морганатический брак со своим двоюродным братом. Случай не столь уж редкий и предосудительный. Однако герцог был родным братом Александры Федоровны, венценосной супруги царя. Николай II наложил вето на брак кузена с кузиной. Кирилл не подчинился, за что поплатился трехлетним изгнанием. Правда, затем царь сменил гнев на милость, и Кирилл вступил в мировую войну уже в чине контр-адмирала. В начале войны он был прикомандирован к штабу великого князя Николая Николаевича, затем определен командиром гвардейского флотского экипажа в Петрограде.
Теперь его приверженцы в эмиграции утверждали, что именно он — богом данный государь, ибо дважды сохранен для престола: и в волнах океана, и в лихолетье минувших войн. Великого же князя Николая Николаевича они обвиняли в том, что тот бездарно командовал российской армией, отдал неприятелю множество губерний и первоклассных крепостей, в февральские дни семнадцатого года умолял государя отречься от престола, а затем положил меч главнокомандующего, царем ему врученный, к ногам Временного правительства и на все последующие ужасные годы, когда по России бушевала гражданская война, погрузился в благодушное бездействие.
Все это было святой правдой. Но сторонники Николая Николаевича подобные же обвинения бросали и Кириллу: кто, как не он, в первый же день февральской революции, нацепив красный бант, продефилировал во главе своего гвардейского экипажа к Таврическому дворцу и присягнул на верность Родзянке и Керенскому? И если Николай Николаевич хоть и бездарно, но все же воевал, то Кирилл ни разу за все годы противоборства с германцами не казал носа на фронт. Это тоже было правдой. Кирилл обвинял Николая Николаевича в нарушении закона о наследии престола, за что тот «перед богом и судом его страшным совсем скоро ответ держать будет», явно намекая на преклонный возраст претендента, дядька же во всеуслышание называл племянника мерзавцем и молокососом — и один другого справедливо бранили за то, что спор за корону и власть вносит раскол в «среду русской эмиграции и пагубно сказывается на борьбе за освобождение России». Однако ни один, ни другой отступиться не хотел, и борьба в военных и правых политических кругах эмиграции разгоралась.