Владимир Понизовский – Обелиск на меридиане (страница 31)
Накануне штурма «Города военного могущества» Чан Кайши обещал тем, кто первыми вскарабкается на стены Учана, по сто долларов каждому, а части, которая первой ворвется в него — тридцать тысяч. Что обещали они, Фрунзе и Блюхер, своим красным бойцам накануне штурма Турецкого вала и форсирования Сиваша?.. Да и что бы подумали красные бойцы, если бы за их бессмертный подвиг им была обещана в награду не революционная слава, не благодарность народа, а деньги?..
Поздним вечером седьмого ноября — как раз в день трехлетия Великой Октябрьской победы — ударная группа Блюхера пошла вброд через незамерзающий топкий Сиваш. Тем же часом другие войска двинулись на штурм Турецкого вала.
Через двое суток непрерывных боев Турецкий вал пал, Перекоп был взят. Пройдя теснины перешейков, его дивизия вырвалась на просторы степного Крыма, а затем достигла и побережья: пятнадцатого ноября они вошли в Севастополь, шестнадцатого — в Ялту… Последние победы гражданской войны…
Поэт посвятил стихотворение его дивизии. Пятьдесят первой. Василий Константинович прочел напружиненные строки — и вспомнил, как познакомился с этим странным человеком на митинге. Круглолицый, густоволосый, со странным взглядом исподлобья. В кожаной истертой куртке-комиссарке. Астматически тяжело дыша, подвывая, совсем еще молодой человек читал стихи о красноармейской звезде, сияющей грозными лучами, и призывал идти биться за свободу… В словах поэта была правда о войне, правда чувств, воодушевлявших бойцов. Как познал он эту правду? Товарищи из политотдела сказали: Эдуард Багрицкий был в гражданскую в Особом партизанском отряде имени ВЦИК и в Отдельной стрелковой бригаде. Уже теперь Блюхер взял в санаторной библиотеке недавно изданную «Конармию» Бабеля. Взволновала. Все потому же: правда. Колючая правда об их времени… Читал он здесь каждую свободную минуту. На радость девчонке-библиотекарше сгребал все новинки — и прозу, и стихи. Он любил читать, так же как любил слушать музыку.
В военном санатории краскомы — комбаты, комбриги и комдивы — в халатах и шлепанцах, у процедурных кабинетов выглядели нелепо. Но разговоры шли все те же: о назначениях и перемещениях, последних статьях Тухачевского и Триандафиллова о новой системе вооруженных сил. Спорили о достоинствах и недостатках недавно принятых уставов пехоты, конницы, артиллерии; о новых образцах стрелкового и артиллерийского оружия, уже поступавшего в войска. Вполне ли заменит автоматическая винтовка привычную магазинную; хоть она, конечно, и легче, и скорострельнее, но вот как с меткостью поражения, да и не сложна ли для бойца? Хорошо, что стал на три килограмма легче новый ручной пулемет. А что вы думаете о приборах для стрельбы на усовершенствованном станковом?.. Лечатся. Отдыхают. А мыслями…
Вечерами на танцплощадке ухал военный оркестр, а в санаторном клубе давали концерты участники самодеятельности. И снова споры. Краскомовская энергия, спеленутая санаторным режимом, требовала выхода. Конечно же, спорили о Маяковском. По рукам ходила его поэма «Хорошо!».
декламировал с эстрады молодой комэска, —
Чубатого командира эскадрона и его выступления молодежь встречала овацией. Старички-военспецы морщились… Блюхеру Маяковский нравился своим порывом и словотворчеством.
По утрам набрасывались на газеты, с жаром обсуждали международные события. Часто проскальзывало в разговорах: «Пекин… Мукден… Чжан Сюэлян… Чан Кайши…», «Куда смотрели китайские коммунисты? Как сразу не раскусили?..»
В санатории лишь двум-трем военачальникам, тем, кто был в прошлом году на заседании Реввоенсовета, где Блюхер докладывал о своей работе в Китае, известно было о его причастности к тем событиям. Подсаживались, понизив голос, расспрашивали. Снова и снова возвращались памятью к недавнему.
Да и сам южный берег Крыма, пальмы, магнолии, олеандры тоже напоминали Гуандун. Даже ящерицы, пригревшиеся на плитах каменистой тропы, свившиеся в клубок на откосе гадюки. Даже запах моря бередил душу.
Вот и сейчас, этой штормовой ночью, назойливо нахлынуло — не заснешь… И все так явственно, будто происходило вчера. Или только еще начинается…
Крейсер — на самом деле канонерская лодка, да и та переоборудованная из гражданского «торгаша», — благополучно миновал английскую колонию Гонконг, вошел в устье Жемчужной реки и спустя несколько часов приткнулся наконец бортом к пристани Кантона. Сонмище сампанов и джонок, облепивших берега широкой реки; непривычные глазу хижины-фанзы; дома сплошь в полотнищах вывесок с иероглифами; храмы-пагоды с загнутыми углами многоярусных крыш… Китай…
Как же мало знал он тогда об этой стране… Китайские бойцы-добровольцы в его уральских партизанских отрядах и позже, на Дальнем Востоке, ничем, кроме внешности и языка, не отличались от других его бойцов — так же, как солдаты-интернационалисты чехи, сербы, австрийцы, венгры, немцы, вместе с которыми он прошел через столько боев… Но в бытность главкомом ДВР ему пришлось воевать и против китайских милитаристов — тех, кто вместе с белогвардейцами и японцами на стороне держав Антанты участвовали в интервенции на Дальнем Востоке. Отношение к тем и этим он определил четко: кто по какую сторону баррикад.
Еще до отъезда в Китай Василий Константинович, конечно же, много слышал о Сунь Ятсене, а во время подготовки к заданию Реввоенсовета читал документы, его письма Советскому правительству. Тональность и фразеология их создали в воображении облик президента: убеленный сединами старец с величественно сложенными на груди руками восседает за столом, заваленным свитками манускриптов, и говорит медленно, покачивая головой.
С первого же момента все предстало иным. Сухощавый, сутулящийся, в полувоенном френче с накладными карманами, в пробковом шлеме и с тростью в руке, Сунь Ятсен проворно поднялся по трапу на борт корабля, начал с любопытством осматривать пушки и пулеметы. «Сколько президенту лет?» — спросил Блюхер у переводчика. «Под шестьдесят». — «Не может быть! Скажите ему, что выглядит он на сорок. Это не комплимент». Переводчик пришел в замешательство: «Сказать китайцу, что он выглядит моложе, — тяжко оскорбить его. Если вы хотите сделать президенту приятное, скажите, что ему на вид можно дать все восемьдесят».
Их первый разговор состоялся в кают-компании.
«К счастью, Небо не оставляет нас без друзей и без их помощи. Вы, русские, люди большого размаха, обширных познаний. Вы сумели выработать правильные методы. Если мы хотим успешно завершить революцию, нам необходимо учиться у вас, только тогда мы сможем надеяться на победу. — Президент разглядывал собеседника. — Сила революции подобна огромному камню, лежащему на горе. Пока его не трогают, он лежит спокойно. Но, стоит его сдвинуть с горы, как он покатится вниз и остановится, лишь достигнув подножия горы. Приведенные в движение революционные силы невозможно остановить… Отныне мы вместе, сметая все преграды с пути, продолжим шествие к великому единению. И разве это не сулит процветания нашим странам и счастья всему миру?» Блюхер подтвердил, что он полностью разделяет такие взгляды президента. «Древние справедливо говорили: «Не обучать народ военному искусству — значит бросить его на произвол судьбы». Я чрезвычайно заинтересовался организацией вашей Красной Армии. Я хотел бы узнать все, что вы сможете сообщить мне об этом. Но для начала хотя бы кратко расскажите о себе, старший брат…» Он внимательно выслушал Блюхера, наклонил голову: «Оставайтесь с нами и помогайте своим опытом нашему делу. Я верю вам и уверен в вас». Там же, на палубе крейсера, Сунь Ятсен представил Блюхеру сопровождавшего генерала: «Чан Кайши, начальник моей Главной квартиры». «Иными словами, начальник штаба», — пояснил переводчик.
Тот самый генерал, который возглавлял китайскую военную делегацию в Москве… Молчалив. Моложав. Форма без знаков отличия: френч хаки с накладными карманами, широкий ремень с портупеей, на кривоватых ногах сапоги-бутылки со шпорами, на боку сабля. Судя по манерам, старается походить на своего патрона: такая же короткая, бобриком, стрижка — в редеющих волосах пролысины-шрамы, будто от ожогов; такие же, как у Суня, щетинистые усики; так же, слушая, наклоняет голову к левому плечу, раздвигая губы в вежливой полуулыбке.
Между тем президент, уважительно показывая на нового советника, сказал Чан Кайши: «Древние свидетельствовали: «Познание легко, действие трудно». Я же утверждаю: «Познание трудно, действие легко». Нам очень трудно избавиться от старых представлений. Старший брат поможет нам в этом». «Из десяти тысяч профессий самая высокая — ученый, — впервые подал голос, низко кланяясь Блюхеру, Чан Кайши, — Я всегда к вашим услугам, сяньшен!»[12]