Владимир Понизовский – Обелиск на меридиане (страница 23)

— В санпропускник — шагом арш!..

Свою одежду новобранцы начали было развешивать в предбаннике, но командовавший здесь грозный дед с волосатой седой грудью — был он в нательной рубахе и калошах на босу ногу, этакий деревенский дед, — рявкнул:

— Кто хочет отправить хурду домой, завязывай узелок и пиши бирку с обратным адресом. Кто оставляет в талерке, пиши бирку с фамилией, пойдет в вошебойку. У кого тряпье, оставляй так, пойдет на ветошь.

На Алексее все ветхое, на выброс. Но все же жалко вот так, задарма, отдавать на ничейное тряпье. Он химическим карандашом вывел на фанерном квадрате фамилию, аккуратно сложил вещи, крепко перевязал бечевкой.

— Ну и ну! — оглядел голое воинство дед. — Худоба жилистая… А теперь кресты с шеи — и в угол! С этого дня забудьте о поповской религии, опиуме для народа!

Алексей оторопел: «Как же? Что я — нехристь?..» Но другие парни начали послушно снимать. Он тоже снял. Однако в угол раздевалки не бросил. Сунул за щеку.

Снова, как в военкомиссариате, — машинкой «под ноль» и:

— Мыло. Мочалка. Проходи!..

После долгой дороги отпаривались всласть, жестко терли друг друга, окатывали кипятком и ледяной водой, хохотали.

— Кончай базар! Выходи!

За дверью сразу началось необычное. В ряд, как тогда в Великотроицком, сидели мужчины в военном, только не в зеленом, а в черном, у каждого отдельный столик, на нем лист, а около столика — скамья и на ней стопой новые вещи.

— Какой рост? — И в быструю оценивающую приглядку. — Получай. Держи мешок. — И в мешок. — Тельняшки — четыре. Кальсон — две пары. Трусы. Форменка. Брюки черные. Бескозырка… Расписывайся.

У следующего стола:

— Открывай мешок. Фланель черная. Бушлат… Расписывайся.

У третьего:

— Шинель. Шапка. Ремень поясной… Расписывайся.

— Какой размер ноги? Как это — не знаешь? А ну меряй! Открывай мешок: ботинки хромовые. Ботинки яловые…

Алексей обомлел: какое богатство, привалило! И задарма! Но у последнего столика все же вспомнил, что ленточками заветными, какие видел на бескозырках моряков, с золотыми буквами и золотыми якорями, — обделили. Спросил.

— Ишь, шустрый! Ленточки получишь после принятия присяги.

Непонятно. Но коль не ему одному, а всем не выдают, значит, так и положено.

В одевалке ощупал каждую вещь. Все добротное. Сукно шинели плотное, ворсистое. Бушлат на вате. Пуговицы с якорями. Горят! На ремне латунная бляха, почему-то с орлом. Яловые ботинки — мягкой казенной выделки, подошва толстая, без сносу, а хромовые — отблескивают синевой, вот бы в таких на посидки!.. Раз свое барахло приказали отослать домой или на тряпки побросать, значит, отдадут это богатство после окончания службы. Не дал ли он маху, оставив одежду в талерке? Может, у тех, кто отдал на хранение, казенное отберут?.. Эта мысль омрачила охватившую его радость.

Под обувь дали особый брезентовый мешочек. А остальные вещи разрешили уложить в свои сундучки-чемоданы.

После бани, выстроив по четверо в ряд, распределили по списку на роты и взводы — и повели каждый взвод в свою казарму.

Их казарма занимала третий, верхний этаж гулкого здания с каменными лестницами и железными перилами. Стены и по лестнице, и в коридорах были покрыты свежей зеленой краской, и прямо на стенах нарисованы морские виды и написаны лозунги. Алексею особенно понравился один, как раз на их этаже: «По компасу ленинского учения, под вымпелом пролетарской революции крепче держите курс на социализм!» Непонятно, зато как звучно!..

В большой комнате койки стояли в два яруса. На каждой — подушка в белой наволочке, белая простыня на соломенном матраце и еще одна белая простыня — пододеяльник, одеяло серое, шерстяное, в полоску. Вафельное полотенце на спинке кровати. Под матрацем же не доски, как на полатях, а настоящая пружинная сетка!.. Рядом тумбочка на двоих, на верхнего и нижнего, в тумбочке для каждого приготовлен, стакан, кусок мыла и зубная щетка. Такого у Алексея не бывало и дома. Вот она, оказывается, какая солдатская служба!

Рассовали барахло: что в тумбочки, что в чемоданы под нижнюю койку.

Соседом Алексея оказался щуплый желтоглазый парень с рассеченной белым шрамом щекой.

— Кому верх, кому низ? — при разговоре щека его подергивалась в гримасе.

— Не знаю.

— Кинем жребий. — Он вытащил монетку. — Орел — верх, решка — низ. Бросаю тебе.

Монетка сверкнула, упала на одеяло.

— Тебе орел. Лезь на верхотуру.

Алексею так и хотелось. Правда, далековато от тумбочки. А там и новое имущество, и остатки домашних припасов. Узелок с деньгами он все же припрятал под подушку, между простыней и матрацем. Туда же запрятал и крестик.

Только разместились:

— Выходи строиться. На ужин.

Ужин тоже оказался на славу. Довольствие за весь первый день их службы: ячневая каша с мясом, квашеная капуста, хлеба по два полуфунтовых ломтя, порция сливочного масла, а к чаю три куска колотого сахару. Алексей любил сладкое, мало доставалось в детстве. Особенно чай вприкуску. Выдул полные две кружки.

Разомлевший в тепле, мягкости, какой никогда не знал в Ладышах, в запахах новых вещей, щедро окруживших его, и в предвкушении такого же необычного завтрашнего дня, он заснул на верхней койке, если и не вполне счастливый, то очень довольный началом своей службы на флоте.

Глава четвертая

Разговор в кабинете Берзина затягивался. Павла Ивановича особенно интересовала белая эмиграция.

— В офицерской среде продолжается размежевание на «николаевцев» и «кирилловцев», — докладывал Путко. — После скандала с вояжем императрицы за океан, большинство переметнулось к Николаю Николаевичу, даже молодые. Но для самих претендентов на российский престол суть спора только в том, кто из них приберет к рукам остатки царской казны со счетов швейцарских и других банков. А денег этих, даже если удастся их заполучить, достанет разве что самим алчущим на безбедное существование. Ни на какое крупное контрреволюционное дело их не хватит. Да и не выпустят их из рук ни Николай Николаевич, ни Кирилл.

— Для чего же понадобился белогвардейцам новоявленный царь? Для знамени?

— Не только. Что один великий князь, что другой — личности мало привлекательные, и поносят их эмигранты почем зря, — ответил Антон. — Но нужны они как дорогие безделушки для заклада в международный империалистический ломбард: ни битым-перебитым генералам, ни политикам типа Маркова-второго Европа и Америка не дадут больше ни гроша.

— А этим князьям, думаешь, дадут?

— Тоже сомневаюсь. Точнее, так: за одни лишь их титулы не дадут. А вот за услуги, которые по их повелению могут быть сделаны белым воинством, чаевые выплатят.

— В чем же суть соперничества между претендентами? — не экзаменуя своего помощника, а проверяя собственные предположения, спросил начальник управления.

— Это — соперничество скрытых сил, стоящих за ними. Николая Николаевича поддерживают Пуанкаре и французский генеральный штаб, которым российская эмиграция нужна для своих целей. Кириллу же покровительствует Германия, более конкретно — Людендорф. Из источников, требующих дополнительной проверки, мне стало известно, что Кирилл связан и с фашистским движением в Баварии, встречался с одним из его главарей, неким Хитлером.

«Туда тянется… К «гуннам» и «бестиям»…» — Берзин снова вспомнил ночные улицы в отсветах мазутных факелов.

— И все же я считаю, что опасность представляет не военная эмиграция, — продолжал Путко, — Обер- и штаб-офицерство, генералы — они все в прошлом. Им подавай монархию, да еще такую, какая была до пятого года. Кто захочет ставить на подобных одров?

— Если не они, то кто же тогда опасен?

— Эмиграция политическая. Хотя политики тоже битые-перебитые, но им и вицмундиры менять легче, и лексикон у них богаче. Конечно, Керенский с его газетенкой «День», «сироты» эсеры, брошенные Савинковым, Бурцев с его махровым «Общим делом», даже группка русских фашистов, почитателей Муссолини, — все это эмигрантский мусор. А вот профессора Милюкова и его «эрдеков», «республиканско-демократическое объединение», их я бы не сбрасывал со счетов. Ведь и до революции для нас опасны были не столько явные царисты, сколько милюковские кадеты. Они умели ловко маскироваться «под цвет событий». Милюков — вот крупнейшая фигура в эмиграции. Хитер. Все время меняет тактику. Теперь он готов даже признать Советскую Россию — советскую, но без коммунистов. И все свои надежды он возлагает не на интервенцию извне, а на подрыв нашего строя изнутри, на внутренние процессы перерождения большевизма.

— Я располагаю и другими оценками. Милюкова считают болтуном, пустым словоизвергателем, генералом без армии: его партия вся может разместиться на одном диване в его кабинете.

Начальник управления выжидающе посмотрел на Путко. К его ничем не выказанному удовлетворению, разведчик твердо ответил:

— Не согласен. Конечно, русского народа этот «генерал от либерализма» никогда не знал, всегда смотрел на происходящее в России, как говорится, из окна вагона первого класса. Но интеллигенцию сбивать с толку он умеет превосходно. И знает, чего хочет. Поэтому если «кирилловцам» да «николаевцам» деньги надо выпрашивать, то Милюкова его коллеги, западные политики, ссужают финансами охотно. К тому же какими-то путями в его распоряжении оказалась часть золота, награбленного колчаковцами в Сибири. — Антон рассказал о своей последней встрече с Милюковым. И подвел итог: — Профессор — как хамелеон. В семнадцатом году, проиграв на конституционной монархии, тут же поставил на республику. Победили Совдепы — и он на следующий день провозгласил: «Совдепы, но без большевиков!» В гражданскую остался в Киеве, под немцами, — и начал добиваться поддержки у Германии. Антанта победила немцев — помчался в Лондон, выколачивать снаряжение для Врангеля у союзников… И так — при любом повороте событий, при любом изменении ситуации. Умеет приспосабливаться, в этом профессору не откажешь. Теперь он проникся дружбой к Деникину, и ныне главная тема его проповедей: русские за границей не должны участвовать в «нерусском деле», а в то же время нужно засылать «троянских коней» в саму Советскую Россию. Один такой «конь», как вы знаете…