Владимир Платонов – Роман в Костромской (страница 2)

Купаться в такой речке нельзя: мелко, грязно, противно. Ходить же за двести метров к обрыву, где на изгибе реки вымыло большую промоину, бывало, нырнёшь, – дна не достанешь (мальчишки в неё, оттолкнувшись с обрыва, летели вниз головой), мне было лень.

…я подумал, подумал… и выход нашёл. Недаром же говорят, что лень – двигатель технического прогресса.

…Я вбил колья в податливое вязкое дно от берега к берегу с обоих концов огорода. Те, что в верх по течению – оплёл плавающим жгутом из прутьев с соломой, он задерживал всю икру до единой икринки. Вода ниже неё в реке очищалась. Нижние (по течению) колья послужили основой плетня, плотного от самого дна и более чем на метр выступавшего из реки. Получилась запруда. Вода в «пруду» быстро поднялась до груди – берега были крутые, – и я мог свободно в нём плавать. Наплававшись всласть, я убирал верхний жгут, чтобы сплавить пласт зелёной скопившейся массы, и, погревшись на солнышке, шёл в хату обедать и спать.

По вечерам было мне одиноко и скучно, и я начал ходить в костромскую церковь, где ещё богослужения шли, когда я в последний раз уезжал из станицы. Сейчас, после новых хрущёвских гонений, в бывшей церкви, лишённой иконостаса, креста, устроили клуб. И вечерами, когда совершенно темнело, ежедневно там были танцы. Хотя, по мне, лучше бы устроили танцплощадку на улице.

Ровесников моих, с кем я учился в шестом и восьмом классах, и тех старшеклассников, с кем был знаком, там никогда не бывало по той, вероятно, причине, что никого из них не было и в станице. Девчата и парни были гораздо моложе меня.

До начала мелодии все теснились у стен высокого просторного помещения, хорошо освещённого электричеством. Это для меня было новостью, впрочем, у тёти тоже в хате светилась лампочка вполнакала – электричество дошло-таки до Костромской… С первыми звуками танго, вальса или фокстрота наиболее смелые парни приглашали девушек танцевать, большинство же, как и я в своё время, продолжали жаться у стен.

Я держался совершенно свободно и, несмотря на небольшую свою хромоту, танцевал все танцы подряд с разными девушками, которые оставались незанятыми. Лиц я их совершенно не помню, ни одно из них меня не прельстило, но танцы доставляли мне удовольствие, и я танцевал.

До поры всё шло мирно, спокойно, тем не менее, мой первый выход в свет едва не закончился для меня плачевно.

…зазвучал новый танец, и тут я услышал крики с противоположной мне стороны «танцевального зала», резко диссонировавшие с мелодией. Привлечённый выкриками и шумом, я пошёл взглянуть, что же там происходит. Пробравшись между танцующими, я увидел, как большой сильный парень тащит за руку девушку, которая упирается, пытается выскользнуть из его цепкой руки. При этом парень говорил ей громко и резко, но что именно, в гаме понять было нельзя. Она отвечала негромко, но это почему-то было явственно слышно, что танцевать она с ним не хочет, не будет.

Она вырвала руку и быстро отошла от него. Он снова двинулся к ней, и тут, словно чёрт дёрнул меня проявить своё благородство. Опередив приставалу, я пригласил девицу на танец, она согласно кивнула, и под такты фокстрота я увёл её в гущу танцующих. Ничего привлекательного не было в ней. Фигура крупная, как говорится, без особых примет. До сих пор не пойму, что

подвигло меня на этот безумный порыв… Едва музыка отзвучала, и я спровадил девицу на место, как передо мною вырос громила: «Пойдём, поговорим», – сказал он, и сердце моё заметалось тоскливо: «Бить будет». Он направился к выходу, и я покорно поплёлся за ним, хотя всё во мне противилось этому. Но не мог же я перед всеми показать себя трусом. Да и не отсидишься ведь в церкви: танцы кончатся, а он тут и встретит.

Мы вышли на улицу, подошли к штакетнику, огораживавшему парк, устроенный стараниями мамы ещё в бытность её председателем стансовета. Прутики с тех пор здорово подросли, стали большими деревьями, и у скамейки возле ближайшей акации, тень которой скрыла нас от освещения фонаря над входом в клуб-церковь, мы остановились.

– Ты чего вмешиваешься в чужие дела? – начал он с высокой ноты и тут же спросил: – Ты кто будешь?

Этот вопрос стал спасением для меня. Я не собирался лезть на рожон и охотно ответил:

– Станичник, Платонов, когда-то учился здесь в школе. Восемь классов окончил. Но меня мало кто знает. Больше знают мою мать, Быкову Веру Пантелеевну.

– Быкову Веру Пантелеевну? – переспросил мой грозный противник. – Которая была председателем стансовета? – и сам же продолжил: – Я её знал, её в станице все уважали, – голос его уже не звучал угрожающе.

– Так ты её сын? – спросил он, садясь на скамейку.

– Да, – сказал я, – усаживаясь рядом с ним и с облегчением чувствуя, что беда, кажется, миновала, бить меня, вроде, не собирается, – вот приехал с матерью проведать станицу…

Дальше беседа текла совсем мирно, пока не закончились танцы, и не потух свет на коньке бывшего храма, как и во всей станице – в полночь электричество отключали везде. Тут мой собеседник, пожав мне руку, исчез, а я остался один в абсолютнейшем мраке.

Луны и звёзд не было в небе, как и неба не было самого, а были, видимо, плотные тучи, и ни лучика не пробивалось сквозь них. Не было света и фонарей по причине, указанной выше. И ни одно окно не светилось огнём – люди уже сны смотрели давно, и наверно, не первые. Я же не видел ни деревьев вокруг, ни под собою скамейки, ни церкви. Знал только, что она впереди. Стало даже немного не по себе, точно я остался один в мироздании, и ничего больше нет, кроме твёрдости подо мной и моими ногами, и во мне нет ничего, кроме растерянности, как же мне в такой кромешной тьме до дому добраться – ведь нет прямой и ровной дороги и овраг впереди… В шахте, когда аккумулятор «садился», гасла лампа, я выбирался на волю, касаясь стоек крепи. Здесь же не было стенки из стоек, а была вокруг пустота и впереди церковь невидимая, и я вспомнил, как в такой же вот тьме пробирался однажды в Архангельске.

Я встал и, вытянув руки, дошёл до церкви. Касаясь стены, я обошёл церковь справа и, взяв наискось наугад, пошёл по траве через площадь, пока не наткнулся на плетень огорода. Тут уж, перебирая руками его, я дошёл до проулка, до улицы, что вела через мост над оврагом к спуску с обрыва правее его… Как я вышел на мост и в овраг не свалился, как с пригорка спустился, а не рухнул с обрыва в реку – неизвестно. Одно знаю, что шёл я весьма осторожно, местность сначала ногою ощупывая. Не скрою, в самых опасных местах мне хотелось опуститься на четвереньки и таким образом двигаться дальше, но обошлось, слава богу, без этого.

В последующие вечера я больше опрометчивых поступков не совершал, и вволю натанцевавшись, возвращался домой без каких-либо приключений. В небе ярким диском висела луна, высвечивая серебряным светом наезженную дорогу до яра и сверкающую тропку за ним.

В один из беспечных тех вечеров мне приглянулась на танцах милая девушка – раньше на танцах я её не встречал. Я бы не назвал её как-то красивой, хотя, в общем, понятие красоты относительно, но была она так свежа, таким счастьем у неё горели глаза, разгорячённые танцем, что, пригласив её первой, я не отпустил её до конца. Это уже налагало на меня обязательства, я должен её проводить. Но осознание этой обязанности до меня не успело дойти. Желание проводить её пришло раньше. Как ни хорошо было с ней танцевать, но нас потянуло на волю, захотелось остаться одним, и мы с нею сбежали из клуба.

Я уже знал, что зовут её Нина, что она, как и я, тоже Платонова и приходится мне сестрой то ли троюродной, то ли четвероюродной и по отцу, и по матери – тут мы немного запутались в сплетении родословных. Учится она в пединституте почему-то в Нижнем Тагиле (!), а сейчас приехала к родителям на каникулы.

Разговаривая, мы долго бродили по парку и даже посидели с ней на скамейке, не на той, у которой избежал я битья – на другой, укромной, с другой стороны, подальше от церкви.

Возможно, наша неторопливая беспечность и помогла выследить нас – из клуба мы невзначай вроде бы ускользнули, незаметно, как нам казалось. Хотя не исключено, что с Нины не спускали глаз с самого начала её появления в клубе. Когда я уже вёл её к дому по узкой извилистой улице, ущельем пролёгшей между отвесными стенами почти сомкнувшихся между собой высоких акаций и тополей, а бледные пятна маленьких окон маячили ещё вдалеке, из огорода метнулась тень и, перемахнув через плетень, стала перед нами чёрной фигурой, загородившей дорогу.

Это был высокий парень в тёмных брюках и пиджаке, наброшенном на плечи, и с неразличимым в тени деревьев лицом. Ветви заслоняли его от лунного света.

От неожиданности я вздрогнул и выпустил руку девушки. Мы остановились. Фигура стояла, не двигаясь, и молчала.

А я ощутил, как меня охватывает трусливая дрожь, которую внешне, конечно, я сдерживал. Деревенский парень был явно сильнее меня, а я был безоружен, а тут ещё эта нога! Неверное движение – и взвоешь от боли!

Итак, парень молчал, молчал я, молчала и Нина. В том, что парень побьёт меня, если до драки дело дойдёт, сомневаться не приходилось. Но молчание затягивалось до неприличия, и я, наконец, решился, стараясь придать голосу необходимую твёрдость, спросить его: