Владимир Петрухин – Погребальные обряды и культ предков. От завета Одина и некромантии до упырей и похорон Ярилы (страница 3)
Автору этой книги приходилось заниматься толкованием подобного обряда в древнерусском погребальном культе. Так, княжеский погребальный обряд на Руси Х века завершался закланием козла (или барана), мясо которого поедалось на тризне, а кости и шкура складывались в котел. Эту жертвенную «чашу» с венчающей ее головой животного устанавливали на месте совершения кремации, а затем насыпали курган. Смысл жертвенного обряда был хорошо известен в разных традициях, в том числе в скандинавской, которой следовали первые русские князья. Это был распространенный миф о воскресающем звере: животное воскресало, будучи съеденным на тризне.
Тризна, как и трапеза, завершающая погребальный обряд, демонстрирует в традиционной культуре преодоление смерти. В христианской литургии, равно как и в церковной архитектуре и иконографии, священная трапеза «заменяет место гроба, в котором положен был Христос <…> она же есть престол Божий»[9]. Параллель в судьбах тельца на Троицких иконах и агнца – Христа, принесшего себя в жертву за человечество и воплощающегося в евхаристии, очевидна, хотя и нельзя столь же однозначной назвать перспективу воскрешения закалываемого тельца.
Сюжет проясняет апокриф из Толковой Палеи в списке конца XIV века из собрания Государственного исторического музея. Встречающий гостей Авраам велел Сарре приготовить опресноки, а сам выбрал в стаде упитанного тельца, сосущего мать. Таким образом в этом застолье совместились обе начальные библейские жертвы – хлеб и животное. Гости стали трапезничать, но к ним пришла ревущая корова. Тогда Христос повелел тельцу восстать, и тот принялся снова сосать свою мать.
Во II веке н. э. один из первых христианских епископов Мелитон Сардийский в слове «О пасхе» приписывает пророку Моисею следующие правила разделки пасхального агнца:
Удивительно, что схожую заповедь дает в «Младшей Эдде», составленной исландским книжником XIII века Снорри Стурлусоном, языческий громовник Тор. Почувствовав голод, Тор велел заколоть козла, мясо его сварить в котле, а кости не трогать. Установка таких котлов с костями и шкурой козлов (или баранов) на кострищах княжеских курганов в Гнёздове и Чернигове вовсе не значила, что языческий бог и русская княжеская дружина следовали завету Моисея. Многие народы мира соблюдали обряд сохранения костей жертвенного животного, что должно было обеспечить его воскрешение (и изобилие пищи).
Иконография Троицы отражает еще один неканонический мотив Палеи, где сам Авраам, а не посланный им, согласно Священному Писанию, отрок закалывает тельца для трапезы.
Приведенные сюжеты обнаруживают взаимодействие визуальной (иконографической) и апокрифической (палейной) традиций. При этом мотив оживления употребляемых на трапезе животных, связанный с распятием и воскресением Христа, находит аналогии в фольклоре (см. легенды об оживших животных в славянской «народной Библии»). Согласно легенде, распявшие Христа отправились трапезничать и приготовили рыбу и петуха. А самого Спасителя тем временем положили в гроб, который придавили большим камнем. За трапезой они судачили, что если погребенный на самом деле Бог, то пусть восстанет, и произойдет это, если забьется жареная рыба, а петух закукарекает. Тотчас под столом полилась вода, рыба стала плавать, а петух закукарекал. Неверующие бросились к гробу Господню, но там никого уже не было[11]. К слову, в одном из котлов древнерусских княжеских курганов Х века была обнаружена рыбья чешуя. Совершавшие обряд не были христианами, но верили в воскрешение жертвы.
Впрочем, православные крестьяне тоже сохраняли кости и шкуру ильинского быка, закланного для общей трапезы на Ильин день – день христианского громовника в церковной обрядности. Не менее существенной была и символика жертвенных животных, которая отражала архаические представления о мире, поскольку петух был небесной птицей, рыба воплощала водную стихию, а земное животное – землю. Сообразно с этим Христос после смерти должен был проникнуть во все сферы бытия – сойти в ад, явиться ученикам на земле и вознестись на небо. Язычники-русы мечтали о собственном рае, но это было не царство блаженных, а воинская Вальхалла, где они продолжали бы сражаться и пировать. В котле для них варилось мясо вепря Сехримнира, поедаемого и воскресавшего к каждой новой трапезе. «Модель» Вальхаллы являл собой и погребальный костер с установленным на нем жертвенным котлом. С дымом этого костра по завету Одина умершие поднимались в Вальхаллу.
Авраам, праотец библейского избранного народа, пережил Сарру и, благословенный за верность новым потомством, родил с новой женой еще шестерых сыновей. Он умер глубоким старцем (175 лет) «в доброй седине, престарелый и насыщенный [жизнью]». Ветхий Завет не сосредоточивался на проблемах загробной жизни, потому что «лоно Авраамово» должно было объединять живых и мертвых потомков праотца. Лишь позднейшие еврейские легенды повествуют о явлении Аврааму Смерти там, где он принимал ангелов – у Мамврийского дуба, мирового древа, от которого открывались пути во все сферы мироздания. Смерть также был посланцем – ангелом Божиим, который являлся в прекрасном облике лишь праведникам. К грешнику Смерть приходила под маской разложения и в короне из грехов умирающего. Авраам потребовал, чтобы Смерть явила ему свой страшный лик, и она предстала двуглавым чудовищем, одна голова которого была подобна мечу, а другая – змее. Слуги Авраама умерли при виде такого жуткого зрелища, но Авраам оживил их молитвой. Смерть поняла, что ей не отнять душу праотца. Именно поэтому ангелы приняли душу Авраама во сне, и «друг Господень» отправился в небесное пристанище, где нет ни забот, ни печали, а лишь покой и радость. Авраама погребли в родовой пещере, как и полагалось в Иудее.
Чудовищный облик Смерти, явившейся Аврааму, не демонстрировал разложения, связанного с распадом мертвого тела. Зато подобное обличье имела скандинавская богиня смерти Хель. Верховный бог Один низверг ее в Нифльхейм – преисподнюю, где она стала хозяйкой загробного мира. Небесные боги часто низвергали злобных демонов с небес в ад, где они уподоблялись богам, пускай и в обратной полярности. Например, Хель в своем загробном царстве, получившем ее имя (Хель или Нифльхель), принимала не героев, павших на поле боя (им был уготован воинский рай), а людей, умерших от болезни или старости, а также подлых убийц, соблазнителей чужих жен и других нарушителей норм родового права. Имя Хель в германских языках до сих пор сохраняется в названии ада (англ. hell, швед. helvete, нем. die Hölle), однако загробный мир, где властвовала великанша, мало напоминал христианский ад, так же как Вальхалла разительно отличалась от христианского рая. Не грешникам, а простым мертвецам, не удостоенным участи эйнхериев[12], предстояло жить в этой преисподней. Омерзительный вид и иссиня-черное тело Хель напоминали о разлагающемся трупе, и, предположительно, ее имя первоначально означало просто могилу.
Схожий облик имел и Великий Вождь Смерть у африканского народа сумбва. Однажды африканцу во сне явился его умерший отец. Он гнал скот, принадлежавший Смерти, – такова была его работа в ином мире. По темноте он провел сына в преисподнюю и спрятал. А утром сын узрел Великого Вождя Смерть, одна половина тела которого была прекрасна, а другая разложилась и кишела червями. Собирали червей прислужники Смерти, промывая язвы. Прервав процедуру, Великий Вождь объявил сегодняшний день несчастливым, и всем родившимся в эту дату было отказано в удаче в делах и в семейной жизни. На следующий день прислужники мыли и умащивали уже прекрасную половину тела Великого Вождя Смерти, в связи с чем он благословил этот день. Тогда-то отец и объяснил сыну-неудачнику, что его ждет бедность, поскольку явился он в иной мир не в тот день.
Глава 2. Кремация: путь на тот свет и культ предков
У древних индоевропейских народов, в отличие от семитов (в том числе иудеев), был распространен обычай сожжения на погребальном костре – кремация. В скандинавской традиции сам верховный бог Один оставил завет, чтобы умерших сжигали со всем имуществом. Шведы верили, что чем выше поднимался дым от погребального костра, тем выше занимал на небе место умерший. В Индии мертвого также доставлял на тот свет погребальный дым – с ним умерший попадал к питарам и становился предком – «отцом». Кремация в данном случае воспринималась как жертвоприношение и помогала покойнику подготовиться к смене статуса. Обрядовая и поминальная пища – пинда, смесь риса и разных культовых блюд, – напоминала славянскую кутью. Она же ассоциировалась с первоматерией – семенем, из которого возник весь мир, а также со спермой – необходимым элементом зачатия человека.
Связь погребальных и поминальных ритуалов с космогонией и рождением отражает идею реинкарнации предка в потомках. Древняя «Брихадараньяка-упанишада», собрание ритуальных текстов, связывает посмертный путь человека с перерождением: