Владимир Перцев – Гогенцоллерны. Характеристика личностей и обзор политической деятельности (страница 3)

Стремясь ограничить политическую независимость дворянства, великий курфюрст, однако, никогда не доводил своей борьбы против него до крайних пределов. В период самых горячих столкновений с дворянством он не отказывался от той идеи, которая на долгое время осталась руководящим принципом всей внутренней политики Гогенцоллернов, — от идеи, что дворянство есть главная опора трона и что этому сословию должно быть предоставлено главное и наиболее значительное место в государстве. Он никогда не переставал думать, как и многие из его преемников, что создаваемое им военно-монархическое государство только тогда будет сильно, если станет пользоваться в качестве орудия для монархической централизации государства и для завоевательных целей только дворянским сословием, и поэтому всегда выбирал руководителей армии и администрации из одних дворян; вся задача его внутренней политики заключалась только в том, чтобы превратить дворянство из самостоятельной силы в орудие монархической власти, в орудие, наделенное общественным почетом и экономической независимостью. Поэтому-то «великий курфюрст» оставил в силе все владельческие права помещиков над крестьянством. Крестьянин при нем стоял так низко, что собственно принадлежал не государству, а помещику; государство не имело в то время возможности вступать с крестьянином в непосредственные отношения, в деревнях у курфюрста (и даже у первых прусских королей) еще не было агентов, помощью которых он мог бы пользоваться при управлении. Помещик был для своих крестьян и судьей, и администратором, и полицмейстером, — не говоря уже, конечно, о том, что он был верховным собственником крестьянской земли и распорядителем крепостного крестьянского труда. В силу этого каждое дворянское имение того времени образовывало маленькое государство в государстве, а каждый помещик был своего рода маленьким князьком.

Таким образом, уже при «великом курфюрсте» наметились наиболее характерные черты прусского государственного и общественного строя, державшиеся после этого еще долгое время: наверху — вся строгость монархической организации, вся сила централизованной власти, давившей одинаково тяжело и на высшие, и на низшие сословия, а внизу, в деревнях — все основные элементы патримониального государства с помещичьей юстицией, полицией и администрацией. Но при «великом курфюрсте», которому еще приходилось вести упорную борьбу с дворянской и городской оппозицией, первая из этих сторон еще только начинала давать себя знать; в полную силу административная централизация проявилась уже в XVIII в. Обычно историки, характеризуя внутреннее состояние прусского государства в том веке, обращали внимание или на одну, или на другую его сторону; поэтому-то часто Пруссия XVIII в. характеризовалась разными историками, на первый взгляд, почти противоположными чертами: то как тип монархической централизации, то как образец аристократической децентрализации. На самом деле, в нем были черты и того и другого, сплетенные в виде социально-политического компромисса, причем олигархическое положение дворянства в низах общества вполне мирно уживалось рядом с абсолютистским строем наверху.

В сущности, интересами дворянского сословия объясняется и направление завоевательных стремлений как «великого курфюрста», так и его преемников.

Прусские помещики уже с XVI в. стали все более переходить к хозяйству на широкую руку, с обширной площадью собственной запашки и с широким применением барщинного труда. В этом отношении они представляли полную противоположность хозяевам Западной Германии и Франции, где самостоятельное хозяйство помещиков все более исчезало и где их доходы слагались главным образом из разного рода арендных и оброчных платежей, поступавших в их пользу от зависимых от них держателей мелких крестьянских участков. Прусские помещики рано перестали довольствоваться оброком от крестьян и протянули руку к самой крестьянской земле; пользуясь крестьянским бесправием и запустением крестьянских участков во время Тридцатилетней войны, им удалось «округлить» свои владения и увеличить размер собственной запашки до размеров больших имений; так образовалось типичное юнкерское поместье, обрабатываемое принудительным трудом барщинников и дворовой челяди. Такое хозяйство не могло, конечно, само потребить всего добывавшегося в нем сырья, — главным образом, хлеба; оно работало для внешнего сбыта и нуждалось в свободных путях для экспорта своих продуктов. Пруссия стояла тогда — и позднее, в XVIII в. — в ряду восточных государств (другие восточногерманские государства на восток от Эльбы, — Дания, Польша и Россия), которые снабжали своим хлебом различные местности Нидерландов и Франции, а также Италию и Пиренейский полуостров. Но торговля хлебом шла тогда, главным образом, по морю; сухопутная транспортировка хлеба стоила слишком дорого. Поэтому-то для прусских дворян-экспортеров приобретение морских берегов имело огромное значение, — особенно если к этим морским берегам вели удобные речные пути. В начале правления «великого курфюрста» из его владений только одно герцогство Прусское имело выход к морю; Бранденбург же был со всех сторон окружен сушей. Приобретением Восточной Померании (1648 г.) теперь и Бранденбург был соединен с Балтийским морем, хотя устье Одера с городом Штеттином и островом Рюгеном находились еще в руках Швеции. Брацдербургским дворянам был теперь значительно облегчен путь к балтийским портам, где хлеб их нарасхват покупался голландскими купцами, грузился на голландские корабли и переправлялся в западно- и южноевропейские страны. Юнкера не могли не быть довольны внешней политикой своего курфюрста.

Мы потому так долго говорили о политике «великого курфюрста», что при нем наметились основные принципы почти всей будущей политики Гогенцоллернов. В оценке прусских историков курфюрст Фридрих Вильгельм потому и получил название «великого», что предвосхитил многие из идей своих наиболее блестящих преемников и заложил первые камни будущего прусского могущества. Такой дальновидностью не может похвастаться его сын и преемник курфюрст Фридрих III (1688–1713 гг.), который после приобретения в 1701 г. королевского титула стал именоваться королем Фридрихом I. Среди бережливых, расчетливых и практичных государей XVII и XVIII веков он представляет собою несколько необычное явление — это маленький «Людовик XIV на прусском престоле; его любовь к внешнему блеску, его погоня за титулами, его пристрастие к этикету и его бесконечные траты на двор и на костюмы заслужили презрительный отзыв его внука, Фридриха II, что он «велик в мелочах и ничтожен в серьезных делах». Ограниченный от природы, он все свои силы, а также и средства государства тратил на то, чтобы двор по роскоши и помпезности не уступал другим европейским дворам, а его личная титулатура была бы не менее импозантна, чем титулатура самого французского короля. Уже шестнадцати лет от роду он добивается ордена Подвязки; возмужав, он всеми силами стремится к тому, чтобы Людовик XIV именовал его братом, а испанский король — светлостью; но более всего он, конечно, ценит королевский титул и не жалеет денег на то, чтобы получить его от германского императора. Он дает Леопольду новые субсидии, уступает даже в его пользу небольшой округ (Швибусский) в своих владениях, льстит императору и интригует при его дворе через своих министров. В конце концов он добивается своего и становится королем, и притом не бранденбургским, к чему склонялся император, а прусским. Дело в том, что Бранденбург входил в состав Германской империи, и потому король браденбургский оставался бы вассалом императора, между тем как Прусское герцогство было совершенно независимо от империи. В восторге от согласия императора на новый титул, он на 30 000 переменных лошадях отправляете# со своим двором в Кенигсберг и там коронуется с таким блеском, которому мог бы позавидовать сам Людовик XIV; один его коронационный костюм, украшенный золотом и драгоценными камнями, и пурпурная мантия с пуговицами из бриллиантов стоили по тогдашним временам бешеных денег, а вся коронация обошлась в 6 миллионов талеров. Однако вся эта несколько смешная бутафория и погоня за титулами имела свой смысл: королевское звание подняло международный престиж Пруссии, и теперь уже никто не осмелился бы посмотреть на нее, как на маленькое, лишенное политического веса княжество. Титул короля был вполне естественным преддверием к позднейшим притязаниям Гогенцоллернов на гегемонию в Германии; но даром австрийские министры упорно убеждали императора не удовлетворять желания прусского курфюрста и предупреждали его, что королевское звание прусского государя может с течением времени подвергнуть «знаменитую австрийскую династию опасности утратить с течением времени свое имперское могущество или вследствие соперничества гогенцоллернской династии, или по причине раздробления империи». И в глазах прусских подданных королевское звание Фридриха, конечно, подняло вес его монархической власти, и он мог смелее вмешиваться во внутреннюю жизнь страны, чем это делали его предшественники.

Все-таки царствование Фридриха I не отмечено ничем крупным ни во внутренней жизни Пруссии, ни во внешней политике, хотя при нем и произошло незначительное расширение Пруссии (приобретение Невшателя и некоторых вестфальских владений). Гораздо значительнее было царствование его сына Фридриха Вильгельма I. По своей натуре он, казалось, был рожден, чтобы царствовать на прусском престоле XVIII в. Культ военного дела, бюрократические симпатии и финансовое скопидомство при нем не только становятся основными принципами политики, но и возводятся в законы, облекаются в форму кратких и решительных афоризмов, сказанных по поводу того или другого частного случая. Он был одновременно и хорошим фронтовым солдатом, и исправным педантом-чиновником, и бережливым до скаредности хозяином. Невыносимо грубый в обращении с окружающими, он выше всего в мире ценил покорность и послушание. Слова «Affront leide ich hicht» («я не терплю сопротивления») были его любимым выражением. Когда однажды его вербовщики без всяких законных основании забрали одного из студентов богословского факультета в Галле в солдаты и факультет выступил с протестом против этого, он ответил знаменитым афоризмом: «не рассуждать» («nicht resonieren»). Конечно, такой король не мог допускать никакого самостоятельного образа действий от штатов и сословий. В своем политическом завещании, в котором он кратко характеризовал для своего наследника дворянство отдельных провинций, он советует ему обратить особенное внимание на восточно-прусских юнкеров. При этом он записал: «Я разрушаю авторитет юнкеров и утверждаю мой суверенитет, как бронзовую скалу». Он не стеснялся в выражениях в адрес дворянства и других областей: «Что касается Клеве и графства Марк, — пишет он в завещании, — то дворяне там — тупые быки, но они коварны, как черт». Он подробно перечисляет для своего наследника те из дворянских фамилий, которые кажутся ему особенно опасными; для современного читателя может показаться несколько странным, что в этом перечне наряду с фамилиями Шуленбургов, Альвенслебенов, Дона и Финков встречается и фамилия Бисмарков. О своем королевском сане он был необычайно высокого мнения, но относился с большим пренебрежением к этикету и при дворе завел такую скудную обстановку, что даже мелкие немецкие князья не могли бы ему позавидовать. Он не прочь был иногда сослаться и на божественное происхождение своей власти, но практический смысл всегда отклонял его от мистических характеристик королевского достоинства и он предпочитал более конкретные, хотя и грубоватые сравнения: «Я тверд, как булыжник на улице». Он говорил: «Я должен быть еще более твердым, потому что мои предки сделали народ праздным и ленивым». В его практичной душе, конечно, не могло быть места ни для каких других ценностей, кроме его трех кумиров: войска, чиновничества и хорошей казны; даже о Лейбнице он отзывался с нескрываемым презрением и называл его «никуда не годным человеком, который не способен даже стоять на часах». Его собственная дочь писала о нем: «Этот человек считал грехом все удовольствия, даже музыку и охоту; он приказывал говорить только о слове Божием и запрещал всякие посторонние разговоры за столом. Но говорил лишь он один, а все остальные должны были слушать его, словно он был оракул». При всем том он был человек очень работоспособный и любил теоретизировать насчет обязанностей государей. «Господь, — говорил он, — создал царей не для того, чтобы они проводили время в наслаждениях, а для того, чтобы они управляли своей землей». Но, даже самое его пристрастие к труду ложилось невыносимым гнетом не только на его подчиненных, но и на всю страну. От своих чиновников он требовал непосильной работы и за малейшую провинность налагал крупные штрафы. Даже министры за пропуск лишь одного заседания лишались шестимесячного содержания. «Мы платим им, — говорил король о своих чиновниках, — за то, чтобы они работали». Вся энергия королевской бюрократии направлялась, главным образом, на одну цель — лучший сбор налогов, наиболее удобные способы использования платежных сил страны. Само название нового центрального учреждения, созданного королем, указывает на эту по преимуществу фискальную цель всей королевской администрации; оно называлось «генеральным верховным управлением финансов, войны и уделов (доменов)». Это «генеральное управление» образовалось из слияния «военных комиссариатов», ведавших вербовкой солдат, содержанием войска и изысканием средств для его содержания, с «палатами доменов», ведавшими доходами от собственных королевских имений; «военные комиссариаты» заведовали сбором и акциза в городах, и прямого налога в деревнях (называвшегося контрибуцией), и потому в руках нового центрального органа, собиравшегося под председательством самого короля, сосредоточены были все финансовые средства страны. Сбор налогов пошел теперь гораздо энергичнее, были заново переписаны все крестьянские дворы, избежавшие по разным причинам прежних переписей, увеличены косвенные налоги, и королевская казна значительно пополнилась.