Владимир Першанин – Библиотечка журнала «Советская милиция» 4(28), 1984 (страница 21)

У вас же в семье все было по-другому. В том, что вы оказались в колонии, виноваты сами. Слишком легко и просто хотели вы все получать от общества. Вы должны сделать выбор: либо по инерции катиться вниз, либо собрать всю волю и начинать подниматься вверх, к нормальной жизни со здоровыми интересами. Главное, вам нужно подняться социально…

Вы должны быть женой и матерью, а не лишенным свободы человеком. Человек рождается не для того, чтобы проводить свою жизнь за решеткой или колючей проволокой. Желаю вам разума.

29.09.

«Иван Васильевич, здравствуйте!

Получив от вас письмо, очень разволновалась. По правде сказать, я не надеялась на столь откровенный ответ. Вы прислали мне суровое послание. Очень жаль, что вы не разобрались в моей жизни. А она не так проста, как кажется на первый взгляд. Вы упрекнули меня в легкомыслии, противопоставили обвиняемую Свету П. А знаете, как непросто сложилась моя жизнь?!

Когда мне было 15 лет, от нас ушел отец. А как плохо жить без отца! Вы говорили, что каждый человек — творец своей судьбы, своего счастья, и в том, что произошло со мной, прежде всего виновата я сама, если судить по книгам современных писателей, то оно так и есть на самом деле, но в реальной жизни все гораздо сложнее, запутаннее, противоречивее.

В чем я виновата? Может, в том, что папа оказался легкомысленным человеком? Думаете, я не переживала, когда узнала, что он, которого я считала образцом справедливости и который так много и красиво говорил о честности и правде, несколько лет на работе занимался приписками? Или в том, что соседи стали так глядеть мне вслед, аж спину жгло.

В маленьких городах, вроде нашего, ничего скрыть нельзя. Естественно, что об аресте папаши узнала вся школа. Меня и раньше не очень-то любили, а теперь сторонились, избегали… Мальчики никогда не предлагали мне дружить, танцевать на вечерах не приглашали. Однажды на мою парту упала записка. На какое-то мгновение я забыла, что сижу на уроке. Прижала записку к груди, а потом развернула и стала лихорадочно читать. Мысли мои путались, я ничего не понимала, в потом услышала: «Дура, чего чужие письма хватаешь! Это не тебе, это Нинке!»

Перед праздником 8 Марта я попросила учителя разрешения спуститься в раздевалку и взять носовой платок. В это время по вестибюлю проходила наша классная руководительница Мария Николаевна. Увидев меня у вешалки, она сразу решила… В общем, у нас в школе пропадали вещи, и она рассудила по принципу: «Яблоко от яблони…»

— Надо же?! — удивилась директор школы, — а с виду Лаврова такая тихая.

— Эта тихая себя еще покажет, — авторитетно заявила наша классная.

И точно, на собрании я себя показала. Сначала Мария Николаевна упрекнула меня перед всем классом. Ей очень хотелось, чтобы я призналась в воровстве. Я молчала и с удивлением смотрела на одноклассников, все еще не веря в то, что среди них нет ни одного человека, который бы встал и сказал: «Да подождите вы, дайте ей слово сказать, ведь это недоразумение, этого же просто не может быть, ведь мы все ее знаем и уверены в ее честности». Но ни в одних глазах, смотревших на меня с нескрываемым любопытством, я не увидела чувства сострадания. Это оказалось последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Я грубо оскорбила учительницу и выбежала за дверь.

На улице шел дождь. Мартовский снег превратился в жижу. Я шла, не разбирая пути. У меня не оказалось зонта. Но хуже всего было то, что меня никто не ждал, мне некуда было идти…

Я не объяснила самого главного. После ухода отца год мы жили с мамой душа в душу. Но однажды я ее увидела на улице с незнакомым мужчиной. Увидела и поразилась. Считала ее строгой, даже щепетильной. Решила, что произошла случайная встреча. Я все-таки проверила. Этот «случайный» был женат, жил от нас неподалеку и регулярно приходил на свидание с мамочкой. Ревность обожгла мое сердце. Что случилось со мной, трудно объяснить словами. Моя мама, всегда требовавшая от меня честности и откровенности, оказалась неискренней сама. Я стала совсем одинокой. Говорят, что человек способен привыкнуть ко всему, но это не так. Я не могла привыкнуть к одиночеству, ждала, верила, что в моей жизни наступят перемены…

…В подъезд я вошла, промокшая до нитки. Случайно там оказался Всеволод Янович. Он остановил меня. Рядом никого не было. Он взял меня за плечи. Я вырвалась. Он не отставал. Я ударила его. Тогда он толкнул меня, я ударилась о стену. Потом стал ругаться. Впервые в жизни брань не вызвала во мне ответной реакции: меня ругал человек, который имел на это какое-то право. Когда и кем оно было ему дано, я не знала, да это и не имело значения. Я смотрела в его глаза и чувствовала то, что, наверное, чувствует собака, которая после долгой разлуки нашла своего хозяина. Он взял меня за руку и повел с собой.

Когда оказалась рядом с ним в новеньких «Жигулях», где приглушенно играла музыка и ритмично работали «дворники» на ветровом стекле, я почувствовала себя на вершине блаженства и моментально забыла о том, что промокла насквозь и разорвала на коленке единственные колготки и мне завтра не в чем будет идти в школу.

Он завел меня в свою квартиру. Назвал красавицей. Я знала, что это неправда, но все равно было приятно. Справедливости ради я хотела возразить ему, но мой взгляд случайно упал на отражение в зеркале. Поверьте, произошло чудо. Вместо нескладного подростка я вдруг увидела стройную девушку с огромными синими глазами, сияющими от счастья.

Чувство одиночества, такое мучительное, толкнуло меня на отчаянный поступок. Стоило мне услышать теплое слово, и я кинулась в омут, очертя голову. Хотя несколько раз я подходила к порогу, но всякий раз мне казалось, что если я его переступлю, то дверь за моим счастьем закроется навсегда…

Мне захотелось петь, бежать и от радости кричать. Я почувствовала прилив сил. Меня опьянила страстная жажда жизни. Ужасно захотелось жить на свете, да, на том самом свете, который совсем недавно я готова была проклинать. Разве я могла после этого всего не привязаться к человеку, открывшему мне глаза? И разве моя вина в том, что он оказался обыкновенным негодяем?

Вы можете меня упрекнуть в легкомыслии, спросить, где была моя гордость, чувство достоинства. Вопросы всегда задавать проще, чем отвечать. И не забудьте, что тогда мне было только 17 лет…

Мать всегда требовала, чтобы я домой возвращалась засветло, но со Всеволодом Яновичем мы встречались днем. О наших отношениях с ним маме я не рассказывала…

Однажды я спросила у него: «Вдруг у нас будет ребенок?» «А зачем он тебе?» — ответил он вопросом. После этого стал появляться все реже и реже. Я ревновала его, совсем потеряла покой. Он начал мне грубить, оскорблять. Ко всему прочему он оказался женатым, отцом троих детей. Я видела их, маленькие такие, смешные, ни в чем не повинные… Жизнь моя кончилась…

Выпускные экзамены я все равно бы не сдала. Перестала ходить в школу. Когда через несколько дней к нам домой пришла Мария Николаевна, я взяла деньги, скопленные мамой мне на подарок, и уехала, куда глаза глядят.

Так я оказалась в вашем городе. И здесь покатилась, полетела вниз: случайные знакомые, рестораны… Чем бы это все кончилось, не знаю, если бы на моем пути не появился новый человек. Он ворвался в мою жизнь, как смерч, как ураган, все сметающий на своем пути, и не было никого, кто мог бы меня от него спасти. Я была одна перед этой стихией. Глупая, доверчивая, с открытой настежь душой.

Иван Васильевич, вы упрекаете меня в том, что я полюбила парня, которого совершенно не знаю. А как иначе? Может быть, сначала надо узнать, где он работает и сколько получает, и уже потом, взвесив все, сказать себе: «Ну что ж, в этого стоит влюбиться»? Нет, я не такая.

Он меня взял с собой на юг, преподносил подарки. Целыми днями мы были вместе, загорали, отдыхали, веселились…

Вы, Иван Васильевич, упрекнули меня в неискренности, в том, что я не выдала человека, с которым совершала квартирные кражи. Я считаю, что уважение к доверенной тебе тайне говорит о порядочности. Каждый, кто нарушает слово, достоин называться предателем. Вы же сами говорили, что за это на войне расстреливали. Я люблю этого человека, надеюсь на скорую с ним встречу и желаю ему добра.

В колонии мне тоскливо и одиноко, и это тогда, когда вокруг тебя столько сверстниц. Здесь есть все, нет только свободы. Оказывается, какая это важная штука. Это, как зрение: потеряешь, сразу поймешь, как трудно жить без глаз. Никогда не думала, что мне придется встречать праздники и дни рождения со слезами на глазах…

Я совсем, видимо, пропащая. Пока меня спасает на этом свете только любовь, чистая, как голубь.

Не судите меня строго. Будет время, напишите.

4.09.

«Лариса, здравствуйте!

Вчера получил письмо от вашей мамы. Она с горечью сообщает, что вы ей мало пишете. Я понимаю, что вы продолжаете на нее обижаться. Это плохо. У вас сейчас нет более близкого человека, чем она. Пожалейте ее. В вашем с ней разрыве повинны вы, Лариса! В своем письме вы привели пример с потерей зрения. Удачное сравнение. Только тогда вы поймете, что такое мать, когда ее не будет. Не делайте новых ошибок.

Мне показалось, что первых два письма вы мне написали с определенной целью: разузнать о своем дружке. Вдруг я случайно проговорюсь. Твердо уверен, что вы не получаете от него ни строчки, не знаете, как с ним связаться, где его отыскать и поэтому решили сделать это через меня.